Среди людей, собравшихся за центральным столом, я сначала распознал Тонгилия, который кивнул мне в ответ. Он выглядел великолепно — в блестящей кольчуге, с красной накидкой — вылитый Александр Македонский, и взъерошенные волосы так же откинуты назад. Другие тоже взглянули на меня, и я узнал несколько лиц, увиденных мною в пещере во время дождя. Среди них сидел огромный, широкоплечий человек, с седыми волосами и бородой, чем-то напомнивший мне Марка Муммия. Это, несомненно, Манлий, решил я, тот самый центурион, что возглавил ветеранов Суллы.

Они недолго смотрели на меня и снова отвернулись к человеку, который сидел ко мне спиной и говорил им что-то тихим голосом. Это был Катилина. Я осмотрелся и обнаружил еще одну фигуру, сидевшую в углу палатки на тюфяке и усердно чистившую доспехи. Я узнал его даже со спины, и сердце мое подпрыгнуло буквально до самого горла.

Потом вдруг люди шумно одобрили то, что им предложил Катилина, встали и направились к выходу, пройдя мимо меня. Тонгилий улыбнулся.

Катилина повернулся на стуле, не сходя с места и не вставая. Щеки его впали, а глаза приобрели лихорадочный блеск, и лицо его казалось острее, чем когда-либо. Он загадочно улыбнулся. Я сжал губы, чтобы невольно не улыбнуться в ответ.

— Ну, Гордиан Сыщик? Когда охранник прошептал мне твое имя на ухо, я едва поверил. Ты удачно выбрал время. Ты пришел пошпионить за мной? Слишком поздно! Или, следуя своей настойчивости, ты решил разделить со мной последние часы?

— Ни то, ни другое. Я пришел за своим сыном.

— Боюсь, что поздновато, — сказал Катилина тихо.

— Папа! — За работой Метон не расслышал моего имени, произнесенного Каталиной, но узнал голос, когда я заговорил.

Он тут же отбросил доспехи и обернулся. Множество чувств сменилось на его лице, прежде чем он резко встал и вышел из палатки.

Я повернулся, чтобы последовать за ним, но Катилина схватил меня за руку.

— Нет, Гордиан, пусть уходит. В свое время он вернется.

Я сжал кулаки, но более умная моя половина решила послушаться Катилину.

— Что он здесь делает? Ведь он всего лишь мальчик! — прошептал я.

— Но он так сильно хочет стать мужчиной, Гордиан. Как ты не понимаешь?

Меня охватило чувство ужасной тревоги.

— Нет, только не это! Я не позволю ему умереть вместе с тобой!

Катилина вздохнул и отвернулся. Я произнес запрещенное слово.

— Ах, Катилина! Почему ты не удалился в Массилию, как говорил мне? Почему ты остался в Италии, а не уехал в ссылку? Ты что, на самом деле предполагал, что…

— Я остался, потому что мне не дали уйти! Проход загородили. Сенатские войска в Галлии перекрыли каждую тропинку. Цицерон не собирается отпускать меня живьем. Ему нужно во что бы то ни стало сразиться со мной. У меня нет иного выбора. Меня перехитрили, — сказал он, переходя на шепот. — Окружили со всех сторон. А мои сторонники в Риме — ох, какие дураки! Позволили втянуть себя в эту глупую историю с аллоброгами. Да, это конец… Но ведь ты был там, не правда ли? И Метон был, он довольно подробно мне все передал. Твой сын многое понимает. Он необычайно умен для своего возраста. Ты должен гордиться им.

— Сыном, которого я не понимаю, который бросает мне вызов?

— Почему ты не понимаешь его, Гордиан, ведь он так похож на тебя? Или похож на того, кем ты когда-то был или мог бы быть до сих пор. Смелый, как и ты. Бесстрастный, как и ты. Сострадательный. Он старается принять участие в деле, как и ты когда-то. Хочет быть причастным к жизни, как когда-то и ты хотел. Хочет получить те удовольствия, которые предлагает ему жизнь…

— Пожалуйста, Катилина, не говори только, что ты совратил его.

Он долго молчал, затем произнес задумчиво:

— Хорошо, не скажу.

Я подошел к тюфяку, на котором сидел Метон, поднял нагрудную пластину и изучающе посмотрел на свое изображение среди львиных голов и извивающихся грифонов, потом швырнул эту пластину через комнату.

— И ты заставляешь его полировать свои доспехи, словно раба!

— Нет, Гордиан, это не мои доспехи. Это его. Он хочет сражаться нарядным.

Я посмотрел на различные приспособления — на ножи, на шлем с гребнем, короткий меч в ножнах. Все они были из разных наборов и от разных людей — даже я, не сведущий в вопросах войны, мог определить это. Я постарался представить себе Метона в полном облачении и не мог.

— Кстати, об облачении, — сказал Катилина. — Как я понимаю, в честь меня Сенат решил провести церемонию, облачиться в специальные одежды, а не в обычные тоги, и население тоже должно так поступать. Это правда?

— Экон что-то писал об этом, — сказал я задумчиво, все еще разглядывая доспехи. Я как-то перестал беспокоиться. Теперь мне было все равно.

— Подумать только! Все время они так — со своими древними обычаями, которых никто уже не помнит. Смешно, но мне бы эта церемония понравилась, меня всегда интересовали вопросы моды; могу похвалиться — я заставил сменить одежду даже сурового Катона!