Рингил вздохнул. Потер ладонями глаза — ощущение, что в них насыпали песок, не проходило.

— В снятии осады, отец, моя роль невелика. И если уж откровенно, я бы сделал то же самое и для любого другого города, включая Ихелтет. Знаю, сейчас, когда мы с империей снова заклятые враги, такое говорить не принято, но что есть, то есть, а к правде я неравнодушен. Можешь назвать это манерностью.

Гингрен выпрямился.

— Правда — не манерность.

— Нет? — Собрав последние силы, Рингил поднялся. Зевнул. — А по-моему, она здесь так же непопулярна, как и в те времена, когда я уезжал. Забавно, тогда все твердили, что за нее-то мы и сражаемся. Помимо прочего. За свет, справедливость и правду. Именно так и говорили, я хорошо помню.

Несколько долгих секунд они стояли, глядя друг на друга. Потом Гингрен шумно вздохнул и поморщился, как от боли.

— Значит, все-таки собираешься в Эттеркаль? Вопреки всему, что я тут говорил?

— Собираюсь. — Рингил наклонил голову так, что в шее что-то щелкнуло. — И передай Кааду, чтобы не пытался мне помешать.

Гингрен выдержал его взгляд, потом кивнул, словно в чем-то удостоверившись.

— Знаешь, мне он нравится не больше, чем тебе. Не больше, чем любая беспородная дворняжка. Однако порой и дворняжки бывают полезны.

— Наверное.

— Мы живем не в самые благородные времена.

Рингил выгнул бровь.

— Ты так считаешь?

Очередную паузу нарушил звук, который, учитывая, что губы у Гингрена были сомкнуты, мог быть смехом. Рингил постарался скрыть изумление. Отец не смеялся в его компании чуть ли не двадцать лет. В конце концов он все же позволил себе тень улыбки.

— Я, пожалуй, лягу.

Гингрен кивнул и снова вздохнул с болезненной миной.

— Знаешь, я… — Он покачал головой. Развел беспомощно руками. — Ну, ты понимаешь… Все было бы по-другому, если бы ты…

— Не отсасывал у мужиков. Да, понимаю. — Он направился к двери, быстро миновав отца, чтобы не видеть, как скривилось от отвращения его лицо. Пройдя мимо, остановился и прошептал: — В том-то и проблема, что мне это нравится.

Отец вздрогнул, словно ему отвесили пощечину. Рингил вздохнул, затем ткнул Гингрена кулаком в грудь и плечо.

— Не переживай. У тебя есть еще два сына. У них с этим порядок. Ты можешь ими гордиться. И дрались они неплохо.

Гингрен ничего не сказал, ничего не сделал и даже не вздохнул. Как будто превратился в статую. А Рингил убрал руку с отцовского плеча и побрел к выходу.

Спать. Сон поможет.

Хангсет еще дымился.

Аркет сидела в седле и, позабыв про подзорную трубу в руке, смотрела в сторону бухты. Конь под ней беспокойно переступал с ноги на ногу, ловя сырой, кисловатый запах пепла, который приносил ветер с моря. Отряд растянулся на вершине по обе стороны от нее, и солдаты, как положено профессионалам, оставались внешне бесстрастными, но Аркет уже услышала пару глухих проклятий, вырвавшихся невольно, когда людям открылась картина разрушений.

Она немного знала город, поскольку бывала в нем с кириатским инженерным корпусом во время войны. В самом начале боев именно здесь чешуйчатые предпринимали крупномасштабные вылазки на берег. С почти человеческой деловитостью они предавали огню всё и вся, что встречалось на пути, и неизменно отступали в море до прихода имперских легионов. В конце концов Акал, всегда остававшийся реалистом в вопросах тактики, смирил гордыню и обратился за помощью к кириатам. Грашгал послал своих инженеров.

И вот теперь в растянувшихся вдоль береговой линии фортификационных укреплениях зияют огромные бреши, а гладкие, словно из стекла, бастионы изуродованы пробоинами, неровные края которых переливаются под полуденным солнцем всеми цветами радуги. И то, что взломало крепостные стены, не остановилось, а продолжило путь, оставив после себя полосу тотального разрушения, видеть которое Аркет доводилось лишь в годы войны. Каменные строения лежали в руинах, деревянные дома просто исчезли, и об их существовании напоминали только отдельные обгорелые фрагменты да груды пепла. На тихих водах бухты безжизненно покачивались мачты ушедших на дно судов. Развалины опрокинутого маяка покоились рядом с причалом. Будто некое пресмыкающееся чудовище или даже неведомый бог рептилий просто смел городок огромной когтистой лапой.

Счет погибших шел на сотни.

Наверное, она пришла бы к такому же выводу на основании увиденного в подзорную трубу, но необходимость гадать отпала, когда они встретили на внутренних склонах хребта немногочисленных беженцев-горожан и измученных солдат под командованием, если можно применить такое слово, одного из нескольких оставшихся в живых офицеров хангсетского гарнизона. Потрясенный, замкнувшийся молодой лейтенант коротко доложил о случившемся. О жутких криках из моря, голубых огненных шарах, призрачных фигурах, расхаживавших по затянутым дымом улицам и убивавших всех подряд оружием из мерцающего света.

— Ничто их не брало, — рассказывал он, оцепенело глядя перед собой. — Я видел, как наши лучники били в них с пятидесяти футов. С такого расстояния стрела со стальным наконечником пробивает и доспехи, и человека. А здесь стрелы как будто растворялись в воздухе. Когда враги подошли к баррикаде футов на двадцать, я повел солдат в атаку. Кошмарный бой. Мы словно оказались под водой, двигались медленно, неуклюже, а они были намного быстрее.

Лейтенант замолчал, уйдя в воспоминания, как дряхлый старик.