В конце концов, полный сомнений, ни в чем не уверенный, хозяин пошел в дом. После всего, что Вальчак услышал, ему не хотелось продолжать беседу. Он сердито сплюнул, в задумчивости вернулся на сеновал, повозился еще с минуту, устраивая себе ложе из соломы, наконец лег и вздохнул глубоко и безнадежно.

— Не расстраивайся, — вдруг вполголоса заметил Кальке, — не такие решают…

— Что же ты… — начал было Вальчак.

— Я слышал ваш разговор. Не могу заснуть, слишком устал. Чего ты от него хочешь? Мужик знает, что он один на свете. Если он на свою семью не заработает, так вместе с нею с голоду подохнет, и никому до этого дела не будет. Вот он и боится, как станет жить, если убежит отсюда. Он сам себя убеждал, будто можно остаться, будто не такой уж Гитлер страшный…

— Да-да… Что с ним сделаешь, если его пять гектаров важнее ему всего на свете, если интересы общества и всякая такая штука для него — пустой звук. Лишь бы своего кабанчика выкормить и несколько телег навоза заготовить, до остального ему нет дела…

— Ну, не забывай, что местные жители не типичны для Польши в целом. Тут с немецких времен в деревне почти не было безработицы, излишки рабочей силы уходили в прирейнскую промышленность. Зато в Жешувском или Келецком…

Вальчак не ответил, словно ему хотелось оборвать разговор именно на этой бесспорной теме. Еще несколько минут он слышал, как харкает и кашляет Кальве, потом заснул быстро, без снов, будто упал в глубокий обморок.

Ночь заглядывала в ворота, когда Вальчак проснулся — его дергали за руку.

— Вставайте, вставайте, — настойчиво повторял кто-то, и однообразие этого призыва несколько приглушало испуг, звучавший в голосе. — Вставайте…

— Что случилось? — вскочил Вальчак.

— Вставайте, — уже не мог остановиться хозяин. — Вставайте… — Он вдруг осекся и наконец договорил: — Бегите. Немцы в Кротошине…

И тут же бросился на двор, где суетилась женщина.

— Магда! — крикнул он. — Ступай в чулан, собирай одежу. Войтек, запрягай, черт возьми!

Вальчак вышел во двор.

— Хозяин, откуда вы знаете, а может, это только слухи?

— Да ну! — Хозяин пробежал мимо него, сгибаясь под тяжестью мешка ржи, с трудом взвалил его на воз и снова побежал. На этот раз он остановился возле Вальчака и заговорил испуганным шепотом: — Утек оттуда один человек; рассказывает, пришли и первое, что сделали, — бургомистру пулю в лоб. Бургомистру! А я в восемнадцатом году в восстании участвовал, под Бедруском. — Он снова кинулся в амбар с криком: — Я поляк, под немцем не останусь!

Вальчак вернулся на сеновал. Кальве уже встал.

Остальных двоих тоже наконец расшевелили. Они вышли в темноту, потягиваясь и дрожа от холода. Сосновский с надеждой в голосе спросил:

— Хозяин, куда вы едете? Может, нам по дороге?

— Как же! На Калиш, но сами видите, столько хлама, поросята…

— Понятно, — согласился Вальчак. — Чепуха, сами справимся.

— Войтек, чтоб тебя, когда ты запряжешь?

— Поди сюда, отец, гнедая что-то словно…

Они уже вышли со двора, но на дороге их нагнал хозяин.

— Пан, — он схватил Вальчака за рукав, — что делать, кобыла у меня жеребится…

— Другой лошади нет?

— Есть-то есть, да вишь, кобыла…

— Попросите кого-нибудь из соседей приглядеть за ней…

Мужик схватился за голову, с полминуты он бормотал «Иисусе, Мария, Иисусе, Мария», наконец швырнул шапку наземь и крикнул:

— Что будет, то будет, останусь! Войтек, не жмись, распрягай!

Не теряя больше времени, они пустились в путь. Было еще совсем темно, за лесом медленно загорались звезды ранней зимы, как назвал их Кальве, астроном-любитель. Кригер что-то ворчал про себя, Сосновский замыкал шествие. Они отошли от усадьбы, где злосчастный великопольский повстанец все еще бранил нерасторопного Войтека, и, пройдя с километр, вступили в зону полнейшей тишины. Так шли они до утра, пока солнце не заблестело на росе.

Какой-то городок, еще сонный. У дверей пекарни им ударил в нос приятнейший запах свежего хлеба. Они остановились как по команде. Вальчак выразительно похлопал себя по карману — денег у них не было.

— Что делать? — вздохнул он. — Пойду просить подаяние.

Он вошел в пекарню, остальные с беспокойством ждали. Минуту спустя они услышали пламенную речь Вальчака. Он рассказывал, что они убегают с границы, переоделись, чтобы их не узнали, а деньги у них отняли бандиты, выпущенные из тюрьмы.

Тишина, затем в дверях появился усатый толстяк, а за его спиной Вальчак.

Усач поглядел на них без особой симпатии, но все-таки вынес буханку еще теплого черного хлеба.

В городе шла нормальная, обычная жизнь: парикмахер протирал стекло витрины, в ресторане шипели сковороды, дети бегали по улицам, размахивая палками, которые им заменяли винтовки и сабли.

На шоссе Кальве заметил:

— Что же это за война, в самом деле? Наш хозяин был по-своему прав. Мы находимся совсем близко от границы, и вокруг так спокойно.