Двенадцатого неприятель подтянул мощную артиллерию; эффект внезапности перестал действовать, и польское наступление приостановилось. Генерал Кутшеба слишком поздно сообразил, что опоздал с наступательными планами по крайней мере на неделю. С севера и запада натиск немцев усилился. На востоке, под Сохачевом, появились крупные силы неприятеля. В таких условиях четыре польские дивизии, атаковавшие немцев в течение двух предыдущих дней, получили приказ отдать эти километры отбитой польской земли и отступить на Бзуру.

Прошло еще два дня — неясных и все более грозных. Пятнадцатого сентября дивизии армии «Торунь» предприняли попытки пробиться через Бзуру по направлению к Варшаве. Глубокая в этом месте река и стойкое сопротивление немцев не удержали польские дивизии. У сохачевских развалин они дрались штыками, постепенно вытесняя гитлеровцев.

Около десяти утра летчик вручил командующему армией «Торунь» донесение: немецкие танковые части движутся через Блоню на Сохачев. Напуганный этим сообщением, генерал Бортновский тотчас приказал отменить наступление и отойти за Бзуру.

Ну а потом с каждым днем, с каждым часом все труднее было переправиться через Бзуру. Возрос натиск с запада, с севера, с юга. К северу от Сохачева еще продолжались бои, кавалерия теряла и отбивала Брохов. Через эту переправу пробивались истребляемые авиацией и артиллерией толпы солдат, шли через кампиноские леса к алеющему на ночном небе варшавскому зареву. На восточных окраинах пущи, под Пальмирами они тоже встречали сопротивление немцев и штыковыми атаками прокладывали себе дорогу к столице. К столице, где им предстояло окончательно попасть в ловушку.

Плоские поля, иссеченные огнем пулеметов. Солдаты продвинулись на несколько сот метров. Где-то слева раздался крик — должно быть, подобрались к немецким окопам и теперь пошли в штыки. Крик несся по полю, становился все громче, и вдруг огонь затих на всем участке, задушенный воплем — а-а-а!

— Ур-р-а-а! — У Маркевича рот раскрылся сам собой, колени сами собой разогнулись; вместе с десятком ползущих рядом с ним солдат он вскочил и побежал.

Солдаты тяжело прыгали в неглубокие, наскоро вырытые окопы. Ниже, в направлении прибрежных болотцев и кустов, мелькали зады гитлеровцев и сверкали каблуки подкованных солдатских сапог.

— Удирают! Удирают! Мать их так, прицел двести, по задам, огонь! — орал Маркевич, возбужденный первым в этой войне зрелищем такого рода. — Огонь! Быстрее! Прицел триста! Удирают!..

Эх, если бы пулеметы! Солдаты били по бегущим немцам, но те удирали с молниеносной быстротой. Маркевич не поспевал менять прицел. Десятка полтора грязно-зеленых холмиков осталось в поле, напоминая кучки сгнившего под дождем клевера.

Маркевич обошел позиции своей роты. Он получил ее вчера, после того как у реки был убит поручик Яблонский. Капитан Дунецкий со своей ротой расположился несколько правее. Солдаты расстегнули мундиры, подставили загоревшие шеи под ленивый ветерок, дувший с болотца, со стороны немцев.

«Так выглядит победа», — подумал Маркевич; достав из сумки ломоть хлеба, он стал жевать его, словно желая усилить и упрочить вкус победы.

Недолго он наслаждался ею. Связной от Дунецкого сообщил:

— Немедленно отступать за Бзуру!

Маркевич поперхнулся, закашлялся. Как, после первой победы!.. Два километра плацдарма на Бзуре, добытые ценой девятнадцати жизней. Как, снова отступить нa два километра от Варшавы? Снова проклятая река, где они три дня торчали под бомбами и артиллерийским обстрелом? Он побежал к Дунецкому.

— А я почем знаю?! — крикнул Дунецкий и так ударил кулаком по дерну, что поднялась пыль. — Ольшинский приказал, и все! Ну и что из того, что девятнадцать убитых? У тебя еще остались люди, ты еще не всех потерял! Да иди к черту!

Они бежали назад, нагнувшись, волочили винтовки по песку, выставляли зады, как четверть часа назад немцы. Далекая артиллерия молотила поле, каждые пять минут серия взрывов вскапывала землю, пулеметы молчали, немцы еще не успели снова занять окопы.

И еще день на прежних позициях. Три налета, и каждый длится полчаса, а рота лежит на сырой земле, кося глаза на небо… К вечеру действует десять батарей. Взлетают фонтаны песка; соседняя рота не выдержала, бежит в тыл. Маркевич свою удерживает: двенадцать убитых, девять раненых.

Ночью полк снимают с позиции, быстрым маршем перебрасывают на север, на Сохачев.

Коротким, увы, коротким было то мгновение. Маркевич шел впереди своей роты — пятнадцать рядов по четыре человека в каждом, — едва не засыпая на ходу, сквозь сон вспоминая немецкие спины, мелькающие каблуки, ветерок. Но достаточно было ему споткнуться, как он вздрагивал, приходил в себя — и в памяти возникали только танки, бьющие прямо по нему, самолеты, гитлеровская артиллерия, беспорядочное бегство.

Часа три они двигались в темноте, лишь где-то впереди, слева, пылало далекое зарево. Потом короткий привал, инструктаж на обочине. Невидимый в темноте командир полка сообщил: