Шрифт:
Её театр был не просто хорошим театром. Её театр был театром одухотворённым и добрым, ищущим и находящим, интеллектуальным и простым.
Люди её театра были не просто талантливыми. Они были стремительными и видящими, колоритными и красивыми, любящими и любимыми.
Спектакли её театра не просто были. Они есть. Они живут в тысячах воплощений моей жизни и жизни многих и многих помнящих.
Зара была переполнена талантом. Она выплёскивала его походя. И этих капель было достаточно, чтобы заполнить души всех.
Зара была Женщиной. Женщиной в самом полном значении этого слова. Женщиной во всех проявлениях. Когда её лукавые глаза заглядывали тебе в душу, они излучали любовь всех воспетых человечеством женщин, и ты начинал чувствовать.
Когда её руки тянулись к тебе в надежде растормошить твой дремлющий темперамент, тебе становилось щекотно.
Когда её искалеченные ноги приподнимались на носочки, тебе казалось, что она кружит по залу и вовлекает тебя в свой чарующий танец.
Я любил её и ненавидел. Я тянулся к ней и избегал её. Я чувствовал себя её мужем и её сыном. Она была разнообразна, как разнообразна жизнь.
Я люблю Вас, Зара Тевелевна! Я преклоняюсь перед Вами, Зара! Я помню Вас…
Гуляли мы как-то в районе трамвайной остановки под названием «Госпром». Мы — это Лёшка, Виталик и я. Лет нам было по семнадцать.
Мы бы гуляли и дальше, но услышали стон. Услышали стон и увидели человека, лежащего на скамейке. Увидели пьяного человека и услышали, что он нас зовёт.
Мы остановились.
— Матушка Варварушка, — простонал алкоголик, и мы поняли, что он читал Телешева.
Мы познакомились.
Дальше мы гуляли вчетвером.
Он был маленький и лысенький. Он не просто цитировал классику и периодику, он называл издание, страницу и даже строку.
Фамилия этого феномена была Басюк. Когда-то у него была семья, когда-то он преподавал в университете, когда-то он был приличным человеком.
Я рассказал, что хожу в театр к Заре Довжанской.
Он сказал:
— К Зарке? Я Зарку еб…л!
Он прочитал нам два стишка. Я запомнил их:
Здесь гостит коньяк и чача, Здесь обкомовская дача.И второй:
Целый год Басюк не пил — Деньги на пальто копил. Наконец пальто купил, — Не донёс домой — пропил!Мы были знакомы пару часов.
Один раз я влюбился.
Я стал посвящать ей стихи.
Дальше — больше. Я посвятил ей поэму.
Когда моя любовь разрослась до романа в стихах, я спросил Лёшу, что делать.
Он сказал:
— Представь себе, как она какает.
Я представил. Любовь ушла.
— Ты танцуешь?
— Танцую.
— А я пою…
Из фильма Глеба Панфилова «Начало»К семнадцати годам я явственно осознал, что могу нравиться девушкам. Я понял, что способен бороться с перхотью, запахом изо рта, прыщами на физиономии, чрезмерной волосатостью, словом, с большинством пороков переходного возраста.
Вместе с тем, из огромного количества морально-этических принципов великой и могучей русской литературы я вынес все каноны трепетного отношения к женщинам. Я обращался с ними, как с хрустальными статуэтками. Я боялся поцеловать, я боялся дотронуться, я просто боялся. Девушки ждали от меня решительных действий, а я пасовал.
И тогда им приходилось быть инициативными. Меня просто-напросто «брали». Мне говорили, что я должен объясниться в любви, и я объяснялся; мне намекали, что я должен поцеловать, и я целовал; мне давали понять, что готовы разделить со мной постель, и я ложился, но…
Но я считал, что «это» возможно только после штампа в паспорте и останавливался. Я останавливался в самые сокровенные мгновения и сохранял наше обоюдное целомудрие.
Впервые ощутив настоящее чувство, я совершенно растерялся. Я был в панике и обратился за советом к Лёшке. Лёха спросил:
— Она ждёт ребёнка?
Я не понял вопроса:
— Какого ребёнка?
Теперь, в свою очередь, не понял Лёша:
— Ну, вы… живёте?
Я ответил, что живу с родителями. Лёшка, вероятно, подумал, что общается с идиотом. Он спросил прямо:
— Короче, вы спите вместе? Как мужчина с женщиной?
Я жутко возмутился:
— Ты что? Она — девственница!
Мой друг сказал:
— Ну, так я не понимаю, какие у тебя проблемы?
…Мы стояли возле памятника Тарасу Шевченко. Был замечательный ясный день. Я понял, что пора взрослеть.