Так вот, новоприбывшая пара еще рано утром извлекла груз из тайников, и сейчас он лежал в багажнике и на полу салона «Воксхолла», причем то и другое не запиралось. Еще в Бресте они обнаружили, что все замки сломаны. Мало того, через полчаса англичанин вдруг заявил, что не помнит, где оставил машину. Итак, незапертый и очень броский на вид (англичанин сразу честно сообщил об этом) желтый «Воксхолл» стоит неизвестно где, а его хозяин не способен думать ни о чем больше, кроме как о своей жене, с которой он договорился встретиться у их автомобиля.

Мы с ним на «Ниве» изъездили весь центр и прилегающие районы. Он говорил, что оставил машину на какой–то маленькой улочке, напоминающей парижскую, у него было очень ассоциативное мышление. Правда, много лет спустя я задним числом понял, что в Киеве и впрямь есть такие улочки.

Когда мы проезжали мимо Лукьяновского рынка, он вдруг закричал, как безумный, — увидел в толпе свою жену, которая, оказывается, тоже заблудилась. Дело шло к вечеру, и нам ничего не оставалось, кроме как отвезти несчастных в мотель «Пролесок», где они остановились. Мы же продолжали искать желтый «Воксхолл» и наконец около полуночи нашли его где–то на Печерске, на улице, обликом как раз совершенно не парижской, а целиком словно бы перенесенной из советского 1940 года.

Евгеньичу выпал жребий ночевать в своей машине рядом с «Воксхоллом». Ему было предписано не спать и не сводить глаз с желтого красавца. Мы же с Алексом рано утром примчались в мотель «Пролесок» и узнали, что приключения несчастного не кончились. Правда, мы застали англичанина, где и договорились — на скамейке вблизи автобусной остановки в трехстах метрах левее ворот мотеля, но в страшном горе. Оказывается, от чего–то съеденного на Лукьяновском рынке у его жены в час ночи начались страшные рези в желудке, и ее увезли в больницу. Теперь он не мог вспомнить, где находится больница. О том, чтобы сначала разгрузиться, а потом искать больницу, он не хотел и слышать. Он говорил, что хорошо запомнил, как выглядят ворота больницы. А еще он запомнил, что больница находится на горе.

Мы объехали сперва все горные больницы Киева, потом все равнинные, потом перешли к тем, что ютились в глубоких низинах, после чего англичанин нашел в кармане куртки бумажку с адресом. Его жена, на редкость славная рыжеволосая и зеленоглазая женщина с характерным быстрым взглядом — я так представлял себе (тогда) ирландок — была жива и здорова. Больница оказалась на Подоле.

Не помню, почему мы не разгрузились сразу после этого на Смородинском спуске. Это самое идеальное место из всех, какие мы использовали за все восемь лет во всех трех городах, причем нашел его тоже я, чем горжусь. По какой–то, уже забытой причине нам пришлось это делать в самом «Пролеске». К счастью, там нашлось бунгало и для нас. В те годы в мотеле поселяли своих лишь при условии, что не все места были заняты иностранцами. Это сейчас иностранцев обслуживают без малейшего трепета, при Совке же все обстояло иначе.

Как бы то ни было, место для нас, повторяю, нашлось, и недалеко от англичанина. Однако перетащить незаметно несколько сумок из одного бунгало в другое оказалось почти невозможной задачей. Мы сумели это сделать только сутки с лишним спустя, да и то лишь около пяти утра. На прощание англичанин, славный, в сущности, парень, запоздало вручил нам рутинный пакет, где наряду с неизменными рубашками (видимо, их, снаряжая посланца в дорогу, люди Фолькерта вручали каждому в обязательном порядке) и растворимым кофе, была большая банка арахисового масла. С тех пор я стойкий поклонник этого продукта.

Должен заметить, что у нас помимо рубашек накапливались невероятные количества сумок, иногда очень хороших, чересплечных, дорогого вида, с массой молний. Всегда накапливались калькуляторы, снабженные еще и алфавитной клавиатурой, их передавали с запасом. Первые годы было также изобилие витаминов, кофе, сухих сливок, датских печений в круглых жестяных коробках.

Съестное пополняло домашний стол, а вот сумки, рубашки, майки, ручки, записные книжки, калькуляторы постоянно дарились знакомым. Не знаю, что они о нас думали. Ничего хорошего, подозреваю.

Приятель, которому я подарил превосходный кожано–брезентовый сак, с какими путешествовали коммивояжеры чеховских времен, сначала обиделся просто так, на всякий случай, а через какое–то время нашел повод и вовсе рассориться со мной. Возможно, виноват я сам. Допускаю, что я пожалел о подарке, а он прочел мои мысли.

С какого–то времени гостинцы нам вручать перестали, видимо, из–за недостаточной проработанности этой части легенды. Кажется, забывчивый англичанин был последним дароносцем. По–моему, начиная с восемьдесят пятого года гостинцев больше не было. В опознавательных пакетах, с которыми чужеземцы приходили на встречи, они таскали что–то свое. Впрочем, иногда они делали нам подарки по собственному почину. Один голландец, по имени Дольф (помню, я переспросил: «Адольф?»), уже после того, как мы распрощались — дело было на улице Дмитриевского в Москве, — вдруг догнал меня и сунул в руки дивное изделие из серой овечьей шерсти, связанное его женой перед самой поездкой. Я затрудняюсь подобрать ему название. По устройству это была кофта на пуговицах (огромных), застегивающаяся на мужскую сторону и рассчитанная на человека трехметрового роста и весом не менее пятнадцати пудов. Допускаю, что жена Дольфа такими представляла себе русских. Эта вязаная доха тихо живет у нас в шкафу и сегодня. 

Через год, и снова в Киеве, произошло приключение, которое вполне могло закончиться крайне скверно. Дело было в восемьдесят шестом, в начале августа. Я отправил свое семейство в Судак и сам собирался туда же. Причуда расписания этого лета оставляла свободный зазор в семнадцать дней. За предстоящие три дня мне и новому члену нашего секретного сообщества (с характерными инициалами З.К.) надо было принять груз в Киеве у последней перед паузой команды. После этого мы с З.К. должны были отвезти добычу в Москву, и лишь затем я мог присоединиться к жене и сыну.