— Нет, — повторяю я твёрдо. — Я не какая-нибудь слабонервная.

Доктор Жданова надевает маску и кивает:

— Хорошо, идёмте.

Я тоже надеваю маску и следом за ней вхожу в операционную. Стол под «аркой» пуст, а на столе под пушкой транслятора лежит она — Машенька. Она уже не худая, как скелет, а вполне нормальная, даже чуть пухленькая. Из её рта тянется трубка, слышится ритмичное шипение: ей искусственно вентилируют лёгкие.

— Это пока она сама не задышала, — объясняет доктор Жданова. — Потом мы это уберём. Так, сегодня мы без ассистентов, так что будете помогать, Натэлла. Становитесь у её ног, и по моей команде пощекочете ей ступни. Эллочка, начинаем.

Рядом стоит установка со вставленной в неё ёмкостью с сиреневым желе. Элла быстро стучит по кнопкам, поднимает голову.

— Пуск, — командует доктор Жданова.

— Есть пуск, — отзывается Элла.

Начинается знакомое гудение и жужжание, ёмкость с желе раскручивается, прибавляя обороты, пульсируют полосы сиреневых огоньков сверху и снизу, а из пушки транслятора в середину лба Маши падает голубоватый, очень яркий и тонкий луч.

— Перенос начат.

— Элла, снизь скорость до пяти миллионов… Это ведь ребёнок.

— Снижаю.

Луч становится менее ярким, но по-прежнему непрерывно бьёт в лоб Маши. Не знаю, сколько это продолжается — минуту или две, а может быть, три.

— Внимание, перенос завершается. До завершения осталось десять секунд. Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре…

Сиреневое желе вращается в установке всё медленнее, луч бледнеет.

— …три, два, один. Перенос завершён успешно, никаких сбоев и ошибок программой контроля не было обнаружено. Остановка транслятора.

— Так, Элла, ко мне, — негромко и быстро командует доктор Жданова.

Изо рта Маши быстро убирают трубку, надевают кислородную маску.

— Стимуляция дыхательного центра.

— Есть.

— Ещё.

— Есть.

Доктор Жданова приподнимает пальцем веко Маши и светит фонариком.

— Реакция зрачка есть. Энцефалограмма?

— Мозговая активность в норме.

— Пульс, давление?

— Шестьдесят. Давление — сто пять на шестьдесят три.

— Ещё стимуляция дыхания! Машенька, детка, слышишь меня? Дыши, уже можно! Давай, набирай воздуха в грудь.

Я помню это чувство: сознание уже есть, а грудь ещё не дышит, она как будто скована железными обручами. Я знаю, как трудно сделать первый вдох. Я зову:

— Машенька, родная моя! Мама здесь, с тобой. Дыши, ты можешь.

И она делает первый вдох — с хрипом втягивает в себя воздух. Это такое облегчение и счастье, что я смеюсь и плачу одновременно.

— Ещё, милая, ещё. Элла, увеличь приток кислорода.

Маша делает ещё один вдох, её веки дрожат и приподнимаются, взгляд мутный, потусторонний.

— Молодец, девочка, дыши.

Стол превращают в кресло. Доктор Жданова водит перевёрнутым фонариком перед глазами Маши, и она следит за ним взглядом.

— Стимуляция щекоткой!

Так, это мне. Кончиками пальцев, обтянутых тонким стерильным латексом, я щекочу Машины босые ступни, и они дёргаются, Маша вздрагивает всем телом.

— Так, хорошо, достаточно.

Я тихонько поглаживаю ножки Маши руками в перчатках.

— Машенька, посмотри на меня… Ты меня узнаёшь?

Кислородная маска снята, и Машины губы шевелятся. С них слетает первое слово:

— Мама…

Я подхожу и сжимаю её руку.

— Да, моя маленькая, я с тобой. Всё хорошо. Всё получилось.

Я несу Машу в палату. Она здорово потяжелела, это теперь не тот лёгонький скелетик, который я носила три месяца назад, но я всё-таки с наслаждением тащу мою дочь на руках. В палате я укладываю её на кровать, стягиваю перчатки и маску и первым делом крепко целую её.

— Любимая моя.

А Маша первым делом щупает голову. Она стягивает шапочку, и на грудь ей падает длинная тёмная коса, заплетённая чьей-то заботливой рукой. Я смеюсь:

— Ну, вот видишь. На месте твои волосы. Давай-ка сделаем тебе причёску.

Я беру с тумбочки расчёску, присаживаюсь рядом с Машей и расплетаю ей косу. Волосы сухие и чистые, даже поскрипывают. Я расчёсываю их, пропускаю прядки между пальцами и не могу сдержать слёз. Маша заглядывает мне в глаза, вытирает мне щёки.

— Мама, ты что плачешь?

Не удержавшись, я притискиваю её к себе. Теперь, когда она больше не худышка, обнимать её одно удовольствие.

— Мама, а где папа и Ваня?