Утром Пономаренко видел в скалах стадо серн, которые бесстрашно взбирались по отвесным кручам хребта, и встретил в осыпях горных индеек. Он показывает мне подобранные им сизо-пестрые перья.

Наскоро позавтракав консервами, седлаем и вьючим лошадей и отправляемся дальше. Перед отъездом я фотографирую озеро. Спустившись к нему, я убеждаюсь, что не ошибся: на озере плавает восемь гагар-поганок. Большие серо-бурые птицы с острыми носами и змеиными шеями движутся, описывая на спокойной, без морщинки, глади озера серебряные круги и спирали — такие тонкие и точные, как будто они вычерчены алмазом на стекле. В глубокой ледяной воде отражаются все краски неба, изумрудная зелень альпийского луга, коричнево-черные тени нависающей каменной чаши и белизна залегшего в ее трещинах снега.

Едем альпийскими и субальпийскими лугами, изредка — верхней опушкой березового леса. Переваливаем через высокогорную поляну Челипсы. Налево, в фиолетово-голубом тумане и клубящихся белых облаках, высятся кряжи Агиге, Алоуса, Балкан. Похожая на каменный стол, впереди сереет плосковершинная гора.

Объезжаем каменную громаду Джуги и продвигаемся дальше, то поднимаясь на гребни хребтов, то спускаясь в ущелья, сплошь заросшие зелено-коричневыми рододендронами.

Наша тропа идет через темный сырой лес, сквозь строй обросших лишайниками — и мхами столетних пихт, буков, кленов, грабов. Поражает несметное количество грибов всех цветов и размеров. Встречаются настоящие великаны.

Останавливаемся у бывшего великокняжеского охотничьего лагеря; там сейчас только догнивающие остатки досок и столбов в зарослях кустов и сорной травы. Вблизи звонкого веселого ключа делаем привал.

Рядом с нашим бивуаком, в березовой роще ревет олень.

Через полчаса мы снова в пути. Пересекаем поляны, покрытые огромными зонтичными. На одной из них мы встретили оленя и четырех ланок. Увидя нас, ланки умчались с молниеносной быстротой. За ними тяжело, сбиваясь с рыси на шаг, затрусил рогаль.

Поляны вытоптаны оленями. Трава на медвежьих тропах повалена широкими полосами. Ветви лещины перепутаны и закручены в узлы медведями, орехи объедены. Охотники говорят, что молодые медведи залезают на лещину и устраивают весь этот ералаш.

Спускаемся к Уруштену, который шумит и гремит камнями внизу, под крутым берегом. Тропа исчезает в непролазных чащах закрученной медведями лещины. Привязав лошадей, с трудом пробираемся к реке и вновь возвращаемся. Тропа потеряна.

На склоне поляны, под каменным утесом, стоит старый олень и ревет. Хотя от него до нас не больше нескольких десятков шагов, он медленно сходит все ниже и ниже, издавая время от времени грозный рев. Через узкую гриву леска другой олень отвечает ему глухим, хриплым стонам.

Начался дождь. В тумане слышен рев оленей и сухой треск сталкивающихся рогов.

Мы попытались было найти тропу по старым затесам на деревьях. Но сейчас их нельзя разглядеть. Выбрав на склоне три тесно сошедшиеся старые пихты — с непроницаемыми для дождя густыми кранами, устраиваемся под средней, самой мощной, на ночлег. Место для лагеря превосходно защищено не только от дождя, по и от ветра. Одна беда: поблизости ни одного ручья.

Для добывания питьевой воды мы поверх травы на открытой лужайке растягиваем палаточный тент из прорезиненного шелка и в двух местах вдавливаем его. Образуется что-то вроде двух довольно больших ведер, куда дождевые струи стекают со всей остальной поверхности тента. Через двадцать минут первая порция пойманного в сети дождя уже кипит в котелке.

Расчищаем площадку под деревом, устилаем ее ветками, срезанными с соседних пихт. Наши постели уложены головой к стволу. Подушками служат рюкзаки. В ногах мы разводим, не жалея дров, жаркий костер. Рядом с костром подсыхают собранные нами про запас огромные обломки букового и соснового ветровала.

Поужинав, завертываемся в бурки и укладываемся спать.

Весь вечер и всю ночь в тумане и дожде ревет, теперь уже шагах в пятидесяти от нас, тот же олень. Ему отвечает рев в трех местах.

— «Товарищ» опять поет для нас, — говорит Пономаренко.

На рассвете сильно похолодало. Дождь сменился снегом. Метет настоящая зимняя метель. Куда ни посмотришь, взгляд упирается в белую, беззвучно осыпающуюся пелену больших пушистых хлопьев.

Мертвую тишину прорывает могучий рев «Товарища».

— Запишите в книгу, — показывая в белесую муть, произносит Пономаренко, — олень ревет в снег и в дождь.

Еще немного — и над нами в вышине гудит с гор снежный ураган.

После полудня метель стихает. Снег сменяется дождем. Срываясь с ветвей, тяжело ударяются о землю комья мокрого снега.

Снова метель и снова дождь. И так до самой ночи.

Птичьих голосов не слышно совершенно. Насекомые ползают по траве вялые, намокшие. Некоторые совсем окостенели и не движутся.

Днем Пономаренко ходил искать тропу, но вернулся, не найдя ее: мешает снег, дождь и туман. Зато он принес огромные ягоды малины, плоды алычи и черешни.

— Запишите в книгу, — говорит Пономаренко, — что в такое позднее время здесь тонны алычи на деревьях, масса малины, черешни.