В роще наблюдаются такие закономерности: в буковом лесу всегда можно увидеть молодняк тиса. В вековом тисовом лесу поросли теневой породы — тиса нет, в то же время там появляется светолюбивый ясень.

Возобновлению тиса мешает обилие подлеска из лавровишни. Он перекрывает поверхность почвы своим пологом и не дает всходам тиса успешно развиваться. Большой вред приносят и мелкие грызуны. Они поедают рассеянные по земле семена тиса. Зато очень способствуют распространению тиса куница и пернатые, питающиеся его плодами.

На стационарах поставлены опытные посевы семян тиса в различных типах леса. На кисло-перегнойных почвах тис прекрасно развивается. Прирост его в высоту составляет двадцать сантиметров в год.

Исключительно благоприятный климат и почвенные условия тисово-самшитовой рощи позволяют отлично возобновляться и всем другим древесным породам на различных высотах, при различном расположении склонов. Здесь поселяются даже такие породы, как инжир, грецкий орех, виноград, шелковица.

Одновременно мы ведем фенологические наблюдения над древесными породами в насаждениях, расположенных на различной высоте над уровнем моря. Так, найдено, что отдельные деревья самшита в ущельях глубоких балок зацветают, благодаря особо мягкой температуре этих участков рощи, в январе, вместо обычного срока — в апреле.

…Было уже темно, когда за мной зашел Михаил Сафонович. Я прощаюсь с Петром Давидовичем, и Пономаренко ведет меня по крутому склону, все выше, куда-то в непроглядную черноту. Как он находит дорогу в этом мраке да вдобавок указывает мне, где перепрыгнуть через рытвину, где не споткнуться о камень или не ступить на мокрую от росы траву и не поскользнуться, я просто не понимаю. В общем путь к его дому в полной темноте оказался небезопасным путешествием, отдаленно напомнившим мне, как когда-то мы с ним, рискуя сломать шею, брали ночью Сахрайский перевал.

Но вот мы сидим за столом, вокруг которого привычно хлопочет Анна Емельяновна, маленькая женщина с серьезными добрыми глазами.

Михаил Сафонович просит меня рассказать все, что я знаю о наших общих друзьях и знакомых — научных работниках, которых уже нет в заповеднике и с которыми я недавно виделся в Москве.

Я описываю ему встречу с неутомимым исследователем звериного царства. Кавказского заповедника Андреем Александровичем Насимовичем, лучшим зуброведом в СССР Михаилом Александровичем Заблоцким и большим знатоком мира златок и других врагов наших лесов Владимиром Николаевичем Степановым. Говорю о дальнейшей судьбе молодого талантливого зоолога Сергея Сергеевича Донаурова. Все они в Отечественную войну защищали родину, Насимович и Заблоцкий, как и В. Н. Степанов, работают сейчас в Главном управлении по заповедникам при Совете Министров РСФСР и оба готовит докторские диссертации, а С. С. Донауров — на научно-исследовательской работе в Беловежской пуще.

— Старая гвардия заповедника! Много они здесь сделали, — качнув головой, произносит Михаил Сафонович.

И, на минуту задумавшись, он добавляет:

— Помните место на Уруштене, где мы под тремя пихтами несколько дней пережидали непогоду? Вы там еще свою любимую трубку потеряли, и мы никак не могли ее отыскать. Я часто думал: куда она делась? Когда я ходил в разведку, в тыл к гитлеровцам, я побывал на этом месте и все переворошил, но трубки так и не нашел. Видно, она скатилась в костер и сгорела.

Мне хорошо понятен на первый взгляд неожиданный ход мыслей Пономаренко: воспоминания взбудоражили впечатлительную, поэтическую натуру Михаила Сафоновича, и перед его глазами сейчас, как на киноленте, проносится, ко мелочей, пережитое им в походах по заповеднику вместе с людьми, ставшими для него наиболее близкими, и «мелочи» согревают живым теплом эти воспоминания.

Утром мы идем с Михаилом Сафоновичем и тисово-самшитовую рощу мимо высоких зарослей кукурузы с поднимающимися среди нее зелеными кронами фруктовых деревьев.

Пономаренко снова весь в белом, но за плечом у него трофейный немецкий карабин.

По пути Михаил Сафонович показывает на старую с широкой верхушкой сливу, вокруг нее кукуруза изломана и вытоптана:

— Сюда повадилась ходить медведица. Позавчера вечером возвращаюсь, а она здесь орудует с медвежатами. Пришлось ее пугнуть выстрелом.

В мае, ночью, при хорошем лунном свете, я встретил ее с двумя совсем еще маленькими медвежатами на берегу Хосты, у Белых Скал.

Медведица вздыбилась и ревнула, чтобы меня напугать. Мне тоже для острастки пришлось щелкнуть затвором. Она опустилась на четвереньки и потрусила прочь. Медвежата — за ней. Один отставал, и она снова поднялась на дыбки и ревнула. Тут оба медвежонка подбежали ей под брюхо, и она успокоилась и ушла с ними.

Очень большая любовь у медведицы к своим детям: как она о них заботится! Идешь в первой половине марта — снежок выпал. Видишь — медвежий след. Потом появляются три следа. Только два очень маленькие: медвежата одномесячные, мелочь. Или по берегу реки идешь: медведь зашел в воду и вышел — один след. А еще метров десять пройдешь — два-три следа, в том числе крохотные. Значит, медведица малышей на себе перевозила, а потом на землю спустила.

Эта медведица, когда я наткнулся на нее, стояла у самой воды и, должно быть, ловила рыбу, потому что утром в камнях на этом месте я нашел рыбу-чернопуза. Если в ноябре, когда идет нерест лососей на реке Лауре, медведя убьешь, он рыбой пахнет. Я находил и остатки съеденных лососей.