– Уйду.

Он догнал гонца за воротами. Тот охлопывал гнедую лошадь, подтягивал какие-то ремешки на её лоснящихся боках.

– Подождите!

Йоссель никак не мог отдышаться.

– Может быть… может быть ваш главный… ваш, – он вспомнил, наконец, – воевода?

Кажется, насмешливо скалился мальчишка, уже забравшийся на вторую лошадь, но это было неважно. Всё было неважно, пока оставалась хоть капля надежды.

Гонец покачал головой.

– Воевник не пойдёт против воли магов, будь он даже воевода, – мягко сказал он.

– Но ведь это нужно. Я – нужен. Так же несправедливо!

Прозрачные глаза уставились вдаль, туда, где пыльная дорога врастала в белёсое летнее небо.

– Это кажется несправедливым тебе, – тихо сказал гонец. – Но, может быть, это справедливо для кого-то ещё. Для твоего мастера, например, или для ваших старших магов. Для ваших порядков. Справедливостей – их ведь может быть много…

Взметнувшаяся из-под копыт пыль успела улечься на дорогу, а Йоссель всё стоял, потрясённый новым предательством.

И теперь сидел нахохлившейся птицей, бездумно следя за последними лучами солнца и чувствуя, как ворочается внутри тяжёлый комок ненависти. Невидимая в полумраке усмешка Лавена жгла затылок.

Лист с формулой валялся под столом, и штрихи верхней руны расплылись в невнятное пятно.

– Уйду.

Кабаний меч невесомо взлетал и тяжко падал. Солнце норовило блеснуть на утолщенном конце клинка, и не поспевало за рукой мастера, когда самый воздух взвизгивал, рассеченный острым железом.

Приём повторялся снова и снова припевом бесконечной песни. Мастер Зунель – кряжистый, заросший буйным волосом кабанище – сейчас казался Йосселю грациозней ярмарочного канатоходца, красивее птицы Аюн. Каждое движение, плавное, завораживающее, хотелось немедленно повторить. Спросить? Прогонит, как есть прогонит, и обругает ещё.

Сделалось душно, горячо затолкалось в виски.

Клинок застыл.

Йоссель облизал губы и, заклинанием твердя: "ну подумаешь, обругает, подумаешь, прогонит", потащился через площадку. Тупой ученический меч норовил выскользнуть из вспотевшей ладони.

– Мастер Зунель, а можно мне… повторить ваш приём?

Солнце взблескивало на ярком клинке, и мелко-мелко трепыхалось в груди.

– Это отчего ж нельзя-то? – недоуменно пробасил мастер. – Валяй, друже, коль не боишься ногу оттяпать…

– Ну… у нас…

Мастер присмотрелся к пылающему йосселеву лицу.

– Э, да ты никак из подмажонышей?

Горячим Йосселю залило уже не только щёки – заполыхали уши, и даже макушке стало жарко.

– Подмажоныши-лягушоныши, квакнули бы, да толстый жаб не велит, – пробормотал Зунель. – Верно, правду говорят, что много вы умеете, да ничего не можете.

Тупой клинок чертил в пыли загогулину, похожую на руну устойчивости.

– А скажи-ка мне, правду брешут, что старшие маги вам свечения по капле одалживают, а сами пользуются сколько влезет?

– Сияния, – буркнул Йоссель. – Сияния нам одалживают.

– Ну, пусть так, – отчего-то вздохнул мастер Зунель. – Как звать-то тебя?

– Йоссель.

– Йоссель… сурово. Селька, значит, – мастер поднял меч. – Ну-ка, Селька, встань, как положено. Да не так! Как ты меч держишь, недомажик криволапый!

Йоссель перехватил рукоять, чувствуя, что губы непроизвольно расползаются в улыбке.

Он ещё научится. Всему, только срок дай. Он каждый день тренироваться будет… с утра и дотемна…. и придумает, как с единого удара вырлу развалить, и до логовища их доберётся, и целым воинством командовать будет! Он ещё всем покажет! Он ещё…

– Куда повёл! Куда заваливаешь! Выше держи, дурачина.

Ныло недолеченное плечо – как всегда перед дождём. Каждый взмах меча давался с усилием, точно вместо воздуха Йосселя окружала вязкая жижа.

Двигаться, уворачиваться, танцевать, уводя зелёную мразь в сторону, угадывать движения, не глядя ей в глаза, чтобы, уловив единственный миг, ударить.

Сбоку раздался короткий всхлип, и Йосселя кольнуло в сердце: ещё один не успел. Удастся ли отходить? Лекари всё чаще разводят руками.

И полыхало зелёным у стен башни; там, где одна за другой лезли из небылья вырлы.

Йоссель хорошо помнил ледяной ужас, что накатил на него в первом настоящем бою. Страшные сказки врали: не было у вырл ни загнутых когтей, ни острых клыков, ни звериных морд. Студенистые чудовища, возникающие из неясных теней и прямо на глазах наливающиеся силой, они были слишком похожи на людей – узкоплечих, с зеленоватой кожей и тоскливыми глазами.