Он надкусил фигу, которую взял из чаши, стоявшей на столе.

– Если я поселюсь в твоем саду, словно птица, я могу сделать что-нибудь глупое и выдать вас обоих.

– Ты? Глупое? – Я лишь удивленно покачал головой. – А что насчет Мерит? Или ты не дал ей права выбирать? – Пагош наклонился, чтобы достать что-то из корзины, и подал мне кусок папируса.

– Она послала это, желая показать, что повторяет уроки Асет. – Я посмотрел, что там написано. Мои мысли с тобой. – Сначала, когда Асет появлялась в доме Узахора, она читала Мерит вслух. Написанные давно любовные стихотворения или поучительные рассказы, превращая это в игру. Однажды она зачитывала отрывки из дневника, который вела великая Царица, чье сердце было разбито потерей собственного младенца. Потом Мерит рассказала мне, что и ее сердце ощутило боль Царицы. Таким образом она поверила в магию слов. А поняв, что Царица страдала так же, как и она сама, стала чувствовать себя не такой одинокой. Не такой… ущербной. – Пагош нахмурился. – Это ее слова, не мои, и я запретил ей так говорить. – На секунду он замолчал, а я задумался, как ему удается сказать столько много таким малым количеством слов. – В том, что у Мерит больше не было детей, я вижу волю богини, давшей нам другое предназначение. Так что Мерит охотно вернется к Верховному Жрецу и к женщинам, служащим его тахут. – Пагош допил пиво и поднялся, прервав сон Тули о погоне за кроликом. – Моя жена никогда в этом не признается, но после того, как ее разлучили с Асет, у нее появилось время подружиться с другими служанками. – Он намотал грязную тряпку на указательный палец. – Например, с молодой вдовой по имени Амонет.

– Если тебе интересно, почему я туда больше не хожу, – сказал я, чтобы Пагошу не приходилось спрашивать, – то не в ней причина. На Амонет приятно смотреть, и она весьма талантливо умеет удовлетворить мужчину. Но продолжать отношения, если я не намереваюсь сделать ее своей женой, – это не маат. В моей жизни и так слишком много женщин. Нофрет и Тамин. Ипвет. Большего не вынесет никакой мужчина.

– Будешь ждать дальше, суну, и у тебя не останется детей, которые будут помнить твое имя после того, как ты уйдешь между гор на запад.

– Если то, чем я занимаюсь в этой жизни, – не достаточный повод помнить меня, то мое имя этого не заслуживает. Я, как и ты, Пагош, верю, что предначертание богов состоит в том, чтобы я заботился о чужих детях, а не о своих. – Он кивнул, а я облегченно вздохнул – как выяснилось, слишком рано, поскольку в его колчане осталась еще одна стрела.

– Я заметил, что ты не упомянул Асет среди женщин, с которыми тебе приходится мириться. Почему это, интересно? – Ответа он ждать не стал – сразу пошел через сад, а мне пришлось задуматься о недосказанном.

День 29-й, третий месяц засухи

Ночью пришел человек, которого в детстве знал Хари, и попросил помочь его жене. Успокоенный темнотой и тем, что Асет уже два месяца не выходила за пределы моих владений, я разрешил ей пойти со мной, и этот бездумный поступок чуть не довел ее до беды.

По пути Хари сообщил нам, что Пепи за кражу хлеба приговорили к десяти годам каторжных работ в шахтах Синая, и вернувшись в родной город он нашел работу – резать камни для столба, который Хоремхеб решил воздвигнуть перед храмом Амона. Глиняная хибара, к которой привел нас Хари, выглядела достаточно чистой, если не считать дыма от единственной масляной лампы. Но тот факт, что у рабочего нет соли, благодаря которой лампа не будет загрязнять воздух, которым он дышит, – признак несправедливо малого жалованья и многое говорит о том, кто ему платит.

– Я считал, что мой бог излечит все болезни, если мы будем следовать его примеру, поддерживать чистоту и относиться ко всем живым существам с любовью, – признался Пепи, – но я не могу просто смотреть на нее и молиться. – У него не хватало нескольких зубов, дыхание было шумным – признак болезни легких, которая поражает почти всех камнетесов, – но беспокоился он лишь за жену.

– Кровотечение – плохой признак, – согласился я. В животе женщины движения я не почувствовал, и дал ей снадобье, которое помогло бы вытолкнуть младенца – живого или бездыханного, – а Асет тем временем пыталась успокоить и подбодрить женщину. Хари сделал шаг назад и вышел на улицу – как я думал, для того, чтобы сохранить достоинство женщины, хотя теперь понимаю, что он просто хотел нас охранять.

Когда схватки стали сильнее, роженица раскричалась, сжимаясь от чудовищной боли в животе. Когда Пепи попытался успокоить ее, Асет подошла ко мне: я сидел на полу на коленях у нее между ног.

– Уже пора?

Я покачал головой:

– Нет. Но осталось недолго.

– Ты заметил лик Атона на стене над лампой? – прошептала она. – Оранжевый диск пылает так, словно солнце все еще живо. А зовут ее Туя, как и мать старой Царицы Тийи. – Я кивнул, но не ответил, так как нам уже было известно, что Пепи некоторое время прожил с синайскими кочевниками, с которыми до сих пор остался Еретик, и женился на дочери пастуха из Шасу. Но в поклонении его богу они пошли против закона Двух Земель.

– Бог мой, умоляю, возьми меня, – крикнула Туя на пике одной из долгих схваток, и от ее голоса у меня на глаза навернулись слезы. – Пусть Моз будет моим пастырем и проводит меня, я не могу больше терпеть. – Она назвала Эхнатона так, как его сейчас называют между собой его последователи.

– Атон светит тебе, Туя, – уверяла Асет женщину, пододвинулась и взяла ее за руку. – Даже теперь, хотя ты и идешь во мраке по долине смерти. Не бойся, он с тобой. – Кажется, слова Асет успокоили жену Пепе – или, возможно, дело было в том, что голова младенца протолкнула барьер, удерживавший его.

– Идут волки Фараона! – прошипел Хари, ворвавшись в комнату. – Пепи, сделай огонь поменьше.

Каменотес вскочил на ноги, а Хари схватил Асет и затолкнул ее в темный угол, снял свой передник и набросил на нее, накрыв с головой. Тут я заметил, что на полу спят два маленьких ребенка.

– Ни звука! – предупредил Хари, и добавил Пепи: – Сделай все, что сможешь, чтобы она утихла.

В наступившей тишине мы слышали, как приближается атонская стража Фараона: на них залаяли собаки, и я поблагодарил богов за то, что мы не взяли с собой Тули. В дверном проеме висела лишь рваная тряпка, закрывавшая нас от любопытных взглядов, и другого выхода не было. Мы были пойманы, словно крысы в клетке, да еще и в темноте. Но я на ощупь определил, что голова младенца скоро выйдет из матери. Через минуту я уже подставил под головку ладонь, а другой рукой нащупал маленькое плечико. Ребенок был в слизи, помогавшей выйти, и я чуть не выронил его, когда он забрыкал ножками и жалостливо замяукал – больше похоже на кошку, чем на человека.