Но разве послеобеденное затишье может коснуться того вечного и незыблемого, что мо-жет представлять собой древняя дорога Жизни, " Великий Шелковый путь", которая пролегла посередине большого села. Эта дорога вечно в движении, вечно жива, и ей не грозит забвение даже в этот час. Тянется синяя лента расплавленного асфальта мимо высокого холма, на котором красуется табличка "охраняется законом", мимо Центра села, где по одну сторону большой площади расположился бронзовый памятник бывшему вож-дю революции, а по другую, шумный восточный базар, которому очевидно столько же лет, сколько и Великому Шелковому пути. А далее, дорога тянется мимо бывшей церкви, по-строенной в конце девятнадцатого века первыми русскими переселенцами, которые ви-димо и на чужбине думали в первую очередь о спасении своей души, но их потомки забы-ли об этом, обратив святое место их отцов и дедов в обычный кинотеатр. Далее дорога тя-нется мимо Яра, мимо чуть живой горной речки — речушки, чьи берега надёжно соеди-нил прочный бетонный мост с зияющими чернотой отверстиями трёх труб, уже приняв-ших на себя этим летом очередное бурное половодье.

А дорога тянется всё дальше, мимо огромных вязов и карагачей, что высаживались в прошлом веке нашими прапрадедами, и надежно сохранялись даже в годы войны и все-общей разрухи, мимо беленьких аккуратных домиков, побеленных известкой. Ровной лен-той тянется дорога по селу. Красивому, огромному и многолюдному. Едут на лето к роди-телям дети из больших городов, едут внуки к старикам, едут отдыхающие в местный са-наторий, расположенный неподалеку в горном ущелье. Едут и едут люди, и нет покоя дороге ни днем, ни ночью. Вот и сейчас, вдалеке показался огромный красный "Икарус". Он едет медленно, тяже-ло. Можно только пожалеть тех, кто путешествует в такую жару на автобусах. Разморенные пассажиры, с нетерпением ждут остановку в каком — нибудь крупном населенном пункте, что-бы хоть слегка прийти в себя от долгого утомительного пути. Ах, если бы они только подумали, сколько времени уходило на такой путь раньше, когда не было асфальта и автобусов, а единственным транспортом на далеких расстоя-ниях являлся верблюд. Поистине, он был "корабль пустыни". Шёл он не торопясь, разме-ренно покачивая своими горбами…

Так что видимо, не стоит жалеть тех, кто решился на такой путь. Навряд ли дорога за три часа показалась им ужасной и обременительной.

К стоянке подъехал "Икарус", и, развернувшись, выпустив шлейф черного дыма, про-ехал ещё несколько метров, и только лишь после этого замер, остановившись как раз на-против остановки. Двери раскрылись, и на подножке ступенек показался круглый как колобок мужчина. Охая и отдуваясь, он сошел на землю, и обернулся помочь высокой, и не менее полной женщине в цветастом шелковом сарафане, которая также тяжело сту-пила на обжигающую землю Керкена. Затем в дверях автобуса показался молодой худо-щавый мужчина лет тридцати. Он быстро сбежал со ступеней, и, обернувшись, протянул руки. Раздался весёлый заливистый смех, и, прочертив в воздухе пируэт, на землю опус-тилась маленькая пухлая девочка трёх-четырёх лет.

В своём белом пушистом сарафане она была похожа на новогоднюю снежинку, если на голову ещё повязать белый бант, и облепить платье разноцветной мишурой. Но сейчас, в такую жару, если кому и пришло в голову такое сравнение, то только тем, кто перегрелся от солнца, и, наверное, мечтал о заиндевевшем мороженом, холодном пиве, или обжи-гающей душу ледяной купели горной речки. Может быть, так оно и было, но девочка уже стояла на земле и весело смеялась, покачивая темно-русой пушистой головой, и громко хлопая в ладоши. Так что часть пассажиров, которая не спала в этот час, или проснулась от необычного шума для данного часа, тут — же уставилась в окна, явно ожидая, а что по-следует дальше?

— Мама полетит! Сейчас полетит… — кричала девочка, протягивая руки к раскрытым дверям автобуса.

Мужчина одобрительно улыбнулся девочке, а через секунду в его руках оказалась тем-новолосая молодая женщина. Черные волосы, доходящие до плеч, разметались в разные стороны, упали на лоб, глаза, но женщина, словно не замечала этого. Опираясь двумя ру-ками на плечи мужчины, она торопливо и смущенно говорила:

— Толик! Ну, перестань! На нас же смотрят!

Пассажиры в салоне уже видимо окончательно проснулись, и с интересом уставились на шумную троицу. Но через несколько минут все уже забыли о них, так как автобус, опять выпустив шлейф черного едкого дыма, умчался вдаль. А мужчина, женщина и их ребе-нок уже больше никого не тревожили своим поведением. Они шли, не спеша, по широко-му тротуару, а между ними, уцепившись за руки взрослых, важно вышагивала малень-кая забавная девчушка. Запрокидывая голову, она поглядывала попеременно то на муж-чину, то на женщину, и что-то лопотала тонким голоском. Мужчина, внимательно при-слушиваясь к её лепету, что-то отвечал ребёнку, а женщина с нежной улыбкой одобри-тельно поглядывала на них.

Наконец, молодая пара с девочкой подошли к высокому дому, и звякнув щеколдой, отво-рили калитку. Белый пушистый пес, лениво подняв голову, широко зевнул, с прохлад-цей глянул на вошедших, и опять положил на лапы свирепого вида морду. Глаза его закрылись, и он вновь погрузился в тот полуденный сон, от которого очень трудно от- казаться, даже во имя собачьей чести.

— Здравствуй, лентяй и лежебока! — проговорила молодая женщина, обращаясь к псу, едва ли обратившего на неё свой затуманенный сном собачий взор.

Зато девочка, уже стоя на высоком крыльце, подхватила конец фразы, и, тыча пальчи-ком в сторону спящей собаки, радостно залепетала:

— Лезыт боком!

— Ему хоть как лежать, только бы не лаять! — возмущенно произнесла женщина, от-крывая двери в дом.

Тихий вечер в Керкене — ничем не объяснимое удовольствие! Пахнет костром и дымом. Это дымят тандыры, в тех домах, где живут казахские семьи. Женщины готовят ужин. Они пекут в тандырах огромные хрустящие лепешки, издающие душистый запах свеже-испечённого хлеба. Этот аромат разносится далеко, нависает над дворами, огородами, над белыми аккуратными домиками, над летними времянками и кухнями, смешиваясь с аро-матом какого — нибудь двора, где хорошая хозяйка уже сварила настоящий украинский борщ с бурачком, да со свежей капустой, да с молоденькой картошечкой, приправив его добрым пучком укропа, сорванного пять минут назад с какой- нибудь грядки.

Ах, как Ника любила эти вечерние запахи. Они напоминали ей запах детства. Они бу-доражили что-то внутри её тела, куда — то звали. И ей отчего — то хотелось как в детстве, вдруг гикнуть во всё горло, рвануть с места и бежать, лететь куда-то, раскинув широко в стороны руки, представляя себе, что ты веселая птица Стриж!

— О чем задумалась, Вероника? — тётя Фаня уставилась на молодую женщину, и в её глазах заплясали весёлые огоньки.

— О детстве! О том, как быстро пролетает жизнь! — вздохнула Ника.