Шрифт:
— Ты моя недостающая половинка, — прошептал я, поддаваясь этому сладкому зову.
— А ты — моя… — услышал я последнее и погрузился в знакомую, сверкающую и исходящую светом бездну счастливого спокойствия.
А утром, когда я проснулся, Ирины уже не было. Из-за приоткрытой двери доносился запах свежесваренного кофе, а на груди моей лежал листок бумаги с написанным помадой словом «люблю» и тремя восклицательными знаками.
Я втянул носом сохранившийся на бумаге аромат ее новых, подаренных мною, духов, потом сделал стойку, и так, на руках, пошел в ванную приводить себя в рабочий вид. Пора было выходить на «тропу невидимой войны», а рабочий телефон Береста почему-то так и не отвечал, и я решил дождаться комиссара в самом вероятном месте, прямо в его кабинете.
Глава 7
Николай объявился, когда я приканчивал шестую, предпоследнюю, бутылочку «Сибирских Афин» с вишневым ароматом из его холодильника. К этому моменту минералка уже пузырилась и в носу, и в ушах, грозно булькала в животе и готова была рвануть по запасному нижнему выходу, но я все еще не сдавался, надеясь на стойкость своего мочевого пузыря. Я просто опасался, что пока буду отсутствовать по нужде, Берест появится и снова исчезнет, и уж тогда мне его точно не догнать. Мои страдания были вознаграждены в самый критический момент: дверь распахнулась, и комиссар бомбой влетел в кабинет.
Судя по его возмущенно-растрепанному виду, дела шли из рук вон плохо и в ближайшем будущем должны были пойти еще хуже в полном соответствии со знаменитым законом Паркинсона.
— Ну, что у нас плохого? — приветствовал я Николая из его же кресла.
— Догадайся с трех раз! — огрызнулся он в ответ и отобрал у меня недопитую минералку.
— Трупы размножаются как амебы?
— Провидец! — фыркнул Берест, не отрываясь от бутылки. — Нострадамус доморощенный!
— Гимнастика ума, она, знаете ли, способствует…
— Я тебе сейчас устрою добровольно-принудительную гимнастику, на тридцать суток! — рявкнул мой «очень дальний родственник» и швырнул пустую тару точно в мусорную корзину в углу кабинета. — За систематическое укрывательство важной для следствия информации!
— Та я ж тильки трошечкы дило зробыты хотив, а ты на мэнэ як смок поганый вычурывся! — попытался отшутиться я, но не тут-то было.
— Ты почему про «Наяды» умолчал, хохол недоделанный? — надвинулся на меня Николай, — Думал, не вычислю, откуда тебе информация капает?
«Люська проболталась!» — понял я и, решив использовать лучший способ обороны, заорал в ответ:
— Я — тоже!..
— Хамишь?
— Восстанавливаю справедливость. Так я прав насчет трупов?
— Любишь свежанину?
— Мужик джентльменского вида, лет сорок, высок, худощав, ездит на «феррари» цвета белой ночи, номерной знак «Н-335-ОА, 70 RUS»?
— Точно! Только не сорок, а все восемьдесят, а то и сто, — Николай прищурился и будто воткнул мне в грудь твердый указательный палец. — Колись, в «Наядах» видел?
— Было дело…
— С кем?
— Рыжая бестия в голубом, с ногами от Кардена и бюстом малышки Мэрилин, анфас — от 25 до 50, как говаривал классик, — я не удержался и съехидничал: — А что, твой «источник» разве не накапал про внешность?
— А в «Северной» была платиновая блондинка, но примерно тех же форм? — Берест пропустил мою шпильку мимо ушей, погружаясь в свой любимый процесс анализа и рассуждений.
— С банкиром тоже уехала рыжая? — я решил плеснуть свою ложку дегтя.
— В том-то и дело! Получается, их — двое?
Одну ложку он не почувствовал.
— Или трое. Кто был со спортсменом?
— Руденко выясняет… Ты на что это намекаешь?
Вторая «ложка», кажется, подействовала.
— Банда маньячек наводит ужас на молодых мужчин в древнем сибирском городе, но на борьбу с ней выходит доблестный и неподкупный комиссар криминальной милиции сотоварищи и, несмотря на опасности и прочие угрозы, выслеживает преступниц и безжалостно передает всех в руки правосудия! — продекламировал я. — Можно позвонить в Голливуд?
— Лучше своему адвокату, — плотоядно улыбнулся бравый комиссар.
— Ладно, согласен на «Мосфильм»…
— Короче, Склифосовский!
— Никакая это не банда, а обычный грим!
— Гениально! Я бы ни за что не догадался! — театрально возопил Николай, хватаясь за голову. — Эркюльчик ты мой драгоценный!
— Попрошу меня не оскорблять!
— Ладно, тогда Пронин…
— Я вас прощаю, стажер!
— Димыч, а ведь у грима тоже есть предел возможностей, — уже серьезно продолжил Берест.