Джеми прибегает обратно, сконфуженно усмехаясь.

– Я же их звал, ты сама видела, но он сказал, он куда-то там опаздывает и все такое. Мне кажется, он капельку смутился.

– У моего папы, у него большой опыт. Он не станет водить студенток в мою сторону.

– Ага, но ради его девушки ты бы сделала исключение, нет?

И даже сейчас я не готова к той жгучей обиде и горькой ревности, что вызывают во мне эти слова. Его девушка. Мой папа.

Вернувшись к Сину, мы устраиваем дикую свалку, кто первый займет ванну. Джеми с Сином настаивают на необходимости в третий раз за сегодня проведении своих омовений, Мэлли с Кевом громогласно возражают против спальни Сина на том основании, что зеркала там нелестно обманчивые. Билли решил, что ему не нравятся его ботинки, и он почесал домой за своими любимыми «Патрик Коксами». Я переодеваюсь на кухне. Мне всегда неуютно в платьях – они делают меня женственной и уязвимой. Я жалею, что выбрала такой наряд, но я слишком пьяная, чтобы злиться. В качестве зеркала я использую кухонное окно и переодеваюсь так, точно меня снимают на скрытую камеру, сладострастно стягивая с себя одежду, немножко стою голой, прежде чем лезть в платье. В несколько слоев наношу черную подводку для глаз и темно-серые тени, крашу губы двумя слоями красной-красной помады. Встаю на каблуки, запускаю руку в волосы и расхаживаю по кухне, надувая губки, покачивая бедрами и приподнимая волосы, словно сердитый педик. Открываю холодильник (такая вместительная, шикарная и модная дура от «Смег») и беру еще шампанского. От души пью, смачно рыгаю дорогущим напитком и показываю пальчик своей скрытой камере. Закупориваю бутыль куском смятой пищевой фольги и возвращаю ее на место в холодильник. Когда я захожу в гостиную, все уже переоделись, и Кев с фанатичной серьезностью делает дорожки. В воздухе смешиваются клочья ароматов различных лосьонов после бритья. Джеми с Мэлли одобрительно свистят в унисон. Кев останавливается и поднимает глаза. Его глаза с вожделением скользят по моему телу, затем он возвращается к кокосовой теме. Я одариваю его секундной, недоступной улыбкой и присаживаюсь возле Джеми, который надел серую блестящую рубашку с высоким воротом. Он выглядит чистеньким и красивым. Кев и Мэлли выглядят жутко. Кев напялил черный джемпер «Лакост», который на четыре размера ему велик, оттого вырез болтается на его белой, гусиной шее. Мэлли, при том что у него шикарная и тщательно подобранная одежда, производит впечатление мало-помалу распадающегося на куски. Его лицо испещрено потеками желтого нервного пота. Почти что как будто у него печенка гниет, отравляя весь организм изнутри. Эти двое – друзья скорее Сина, чем Джеми. Исторические обстоятельства, естественно, развели бы их в разные стороны, но Син просто неспособен разорвать симбиотические отношения, что связывают их. Он снабжает их кокосом и бесплатными проходками в клубы, а они обеспечивают ему статус полубога посредством подобострастного искусства пресмыкания. Это работает.

Син входит в гостиную, несколько верхних пуговиц на его рубашке расстегнуты, открывая широкую полосу золотого пушка. Он смотрит прямо на меня, оценивая мою реакцию. Его взгляд наглый, развратный и почти не мигающий. Он выжигает пространство между нами. Я отвечаю нейтральным взором, и на секунду он кажется почти что едва ли не удрученным. Вынув из кармана банкноту, он скручивает ее с непринужденной сноровкой и вручает Мэлли, который втягивает столько, сколько способна за раз принять его правая ноздря. Кев перенимает эстафету, за ним следует Джеми и нюхает преувеличенно торопливо. Он передает банкноту мне, но я отказываюсь и извлекаю собственное приспособление – скрученную карточку клиента из салона Сина.

Кокос немедленно впирает меня. Не столько вызывает приход, сколько выветривает алкоголь. Я чувствую себя общительной и великодушной, особенно по части Сина. Сообщаю ему, что у него обалденная рубашка. Он опускает подбородок к груди, осматривает себя и застенчиво информирует меня, что это «Донна Каран», и у него есть точно такая же, но темно-синяя. Он спрашивает меня, может быть, с его прикидом лучше смотрелась бы темно-синяя. Я гримасничаю так и этак, притворно взвешивая варианты, затем утвердительно улыбаюсь. Он снимает рубашку, швыряет ее на спинку стула и исчезает в спальне.

Мэлли и Кев выплевывают слова автоматными очередями. Как маленькие девочки на спидах. А флуоресцентный желтый пот на роже Мэлли начинает светиться. Едва он стирает один глянцевый слой рукавом рубашки, как кожа производит новый залп. У него расширившиеся и одичалые зрачки, совершенно закрывшие радужку. Я задумываюсь, не так ли выглядят люди перед самопроизвольным возгоранием. Однажды я видела это в документальной записи. Меня это реально потрясло. Тело сгорает до лобка, злосчастные останки валяются в дверях, кухнях, на лестницах. Представляете: приходишь домой и находишь ноги подружки на полу перед телевизором. Без единого пятнышка. В юбке и тапочках. А там, где должны быть туловище или голова -только куча пепла. Нет даже грудной клетки или черепа. Один пепел. Я не спала несколько недель, посмотрев такое. Стоило мне почувствовать сильное сердцебиение или мне делалось немного жарко, как я убеждала себя, что я вот-вот взорвусь. Что мое тело непроизвольно мутирует в самовозгорающуюся печь. И однажды от меня останется одна лодыжка, каковую папа обнаружит разлагающейся в своем кабинете.

Я подстраиваюсь на волну разговора, который неуправляем, будто они просто выбрасывают каждую мысль, что разрождается в их мозгу, и пытаются составить из оных некую дискуссию. Темы, не имеющие друг с другом абсолютно ничего общего, наползают одна на другую.

На Джеми кокос оказывает совершенно противоположный эффект. Погружает его в молчание. Он уходит в себя, становится зрителем. Просто сидит как прикованный, а по лицу растекается блаженно сангвиническая улыбка. Я прикуриваю сигарету, мы курим на двоих, быстро вытягивая ее до самого фильтра, и никотин вместе с кокосом возвращают мои потроха к жизни. Я бегу в ванную, разминувшись с Си-ном в коридоре. Он переодел рубашку. Он бросает в мою сторону нервозную улыбку, и, открыв дверь в ванную, я понимаю, в чем дело. Там воняет дерьмом. Зажимаю нос, закрываю сиденье сральной бумагой и опустошаю свои внутренности одним энергичным махом. Чувствую, что стала на несколько килограммов легче. Рассматриваю субстанцию в унитазе, прежде чем смывать, и испытываю удовлетворение от количества токсинов, от которого избавился мой организм. Мою руки и брызгаю комнату «Кельвин Кляйном». Когда я возвращаюсь в гостиную, ребята на ногах, суетятся и рвутся гулять.

Мы подъезжаем к дому Джеми, и Син инструктирует таксиста просигналить пару раз. Однотонный гул проникает, заставляя распахнуться шторы, за которыми телевизоры лучатся своим нездоровым светом. Я задумываюсь о всей той жизни, что разворачивается за голубоватым катодным свечением. Вихрях забот и разбитых грез. Джеми и Билли тоже росли за такими шторами.

– Ниибацца бестолковый у тебя братец, – заявляет Син, качая головой. – Хуже, чем на хуй Джуди. Сходи и приведи его, ладно?

Джеми храбро закатывает глаза и выскакивает из машины. Я не хочу оставаться в такси с этой троицей. Выхожу вместе с Джеми.

– Э, тебя-то куда черт несет? – осуждающе сплевывает Джеми.

– Поздороваться со старшим поколением.

– Эээй, эй, Милли, а ну-ка сядь на место. У нас нет на это времени.

Я пожимаю плечами и поворачиваюсь на сто восемьдесят.

Орава малолетних хулиганов скучковалась у костра, разожженного в металлическом барабане. Двое из них потягивают сидр из бутылки. Завидев нас, они выстраиваются в ровную линию, согнулись, скрестили руки и сияют улыбочками, словно этакий хор мальчиков-зайчиков. Позади них, на заборе Джеми сидит и курит девчонка, на ее лице нарисована фантастическая гримаска. Мы проходим мимо этого отряда, и я провоцирую отпустить какое-нибудь хамское замечание.

– Помогите малому! – затягивают они в унисон.

– А где ваш малый? – интересуюсь я.

– Ушел в бордель, – парирует самый старший. Его сообщники громко ржут. Девчонка фыркает.

– Простите, ребята, вы знаете правила: нет малого, не будет пенни.

– Эээй, брось, дай фунт, нет?

Джеми уже на полпути к своей дорожке; покачивая головой, он что-то бормочет про себя.

– Вам пора в кроватку, – говорю я, ускоряя шаг, чтобы нагнать его.