Через считанные секунды на меня накатывает, потом вдруг меня шатает от волны и замораживает в приступе сушняка и рвоты. Я с трудом перевожу дыхание. В кишках жуткая трясучка. Я подношу ладонь ко рту, чтобы перестать блевать и жестко сконцентрироваться на дыхании, вдох-выдох, вдох-выдох. Это невообразимо. Очень жжет.

Худосочное большеглазое создание с острейшими скулами бросает на меня сочувственный взгляд. Я отлипаю от ее сисек и даю волю жгучей отрыжке, что гоняет кипяток из кислятины с водкой по моим носовым каналам. Желудок скручивает в спазмах, сгибая меня пополам, и моя ладонь опять подлетает ко рту.

Сосредоточься. Самое главное – это сосредоточиться. Если не думаешь, что тебе плохо, тебе не будет плохо. Я думаю о папе.

Папа читает работы за кухонным столом. Папа дремлет перед телевизором. Папа.

Картинки искажаются, словно замученный негатив. В голове немного шумит, пробуждая рези в желудке, но затем новая лента образов въезжает мне в мозг.

Мама. Расчесывает волосы.

Папа с той девочкой занимаются сексом. У меня нет сил остановить эту картинку. Я пытаюсь прогнать ее, но она врывается обратно, зловещая и инертная. У нее крохотные розовые соски и созвездие уродливых коричневых родинок на животе. Бледная полоска мышиного пуха сбегает от пупка к пизде. Она пахнет «Гуччи».

Она пахнет мамой.

Папа сверху, скачет как обезумевший, у него перекошенное, красное лицо. Изображение сползает так, что их тела занимают лишь две трети пространства, и в поле зрения попали кое-какие дополнительные подробности. Они сношаются на полу. На полу моей спальни. А на ночном столике позади них стоит мамина фотография. Красивая и улыбающаяся. А потом картинка мутнеет и гаснет, словно в кое-как сляпанном фильме, и возникает новый вакуум, который вдруг заполняется знакомым голосом и шоком человеческого прикосновения. Рука Джеми лежит на моем плече. Он смотрит прямо на меня.

– Милли – ты как, нормально, дитенок? Изнуренно киваю.

– Ты что, хочешь проблеваться?

Слово «проблеваться» провоцирует еще один желчный прилив, и на сей раз его невозможно удержать. Мерзостный поток просачивается сквозь мои пальцы и течет по подбородку. Я плотно зажимаю губы, чтобы предупредить дальнейшую утечку, потом резко сглатываю, меня жутко передергивает, когда едкая жидкость обдирает мне глотку. Брызгают слезы. Представляю себя сейчас. Щеки в темно-серых подтеках, а пикантный ротик забит склизкой блевотиной. Хватаю ближайшую бутылку, принадлежащую какому-то парню. Лица его я не вижу, только волосатое предплечье, хозяин которому не Джеми. Успеваю отпить сколько надо, чтобы смыть кошмарный вкус во рту и подавить тошноту, прежде чем бутылку отнимают. И я стою, застывшая в дурной водочной летаргии, ноги тяжелые и ватные, и позволяю Джеми усадить меня.

Моргая, я возвращаю способность видеть комнату, зыбь ритмов и звуков начинает казаться смутно знакомой. Видимо, я долго просидела, повесив голову, а то ж когда я поднимаю ее, мелодия сменилась, а Джеми ставит передо мной бутылку «Волвика». Я чувствую, что пьяная – тяжко, мучит жажда.

– Вот на – попей-ка. Я на минутку.

Его глаза глядят почти что укоризненно.

– Мне надо отвести тебя подышать. Но сперва попей. Просто делаешь маленькие глоточки, да? Каждый раз понемножку.

Он подносит бутылку к моему рту, и вначале я осторожно отпиваю, а потом уступаю вызванной тошнотой жажде и уговариваю емкость в несколько жадных глотков.

– Теперь давай. Посмотрим, можешь ли ты встать.

Я вскакиваю и сияю на него отважной улыбкой. Он приподнимает бровь.

– Так, нам теперь отвести тебя обратно за столик, или нормально, что я схожу принесу напитки, и все такое?

– Нет, я полный порядок, – говорю я. – Целый день не ела, и мне кажется…

Джеми даже не дает мне договорить. Он уже продвигается назад к бару. Даже в своем оглушенном состоянии я вижу по его спине, что он сердится – сутулый, уставший и измученный абсолютно всем. Он кажется старым. Мерцающие лампы сверху выхватывают начинающую редеть плешь. Он думает, что поступил неправильно. Ему не хочется быть здесь – со мной. Ему хочется быть там – с ней.

Когда я возвращаюсь за столик, язык Сина, развязанный алкашкой и кокосом, угощает Мэлли бородатой байкой о девке из Холлиоука, с которой он как-то познакомился. Мэлли слышал эту историю уже раз тысячу, но все равно ухитряется строить донельзя удивленную мордочку ребенка, которому поверяют важную тайну.

Я думаю, а не ошарашить ли Сина каким-нибудь саркастическим замечанием, но отказываюсь от этой идеи, когда вспоминаю о двух фасовках кокоса, без дела лежащих в кармане его куртки.

Кев удрал на танцпол и как-то умудрился устроиться на роль вертящегося из стороны в сторону любимца школьниц. Он колбасится словно марионетка, остервенело боксируя с воздухом и вытягивая таз, кося под Кайли. Однако, девчонкам он, вроде, нравится. Две прилипли к нему сэндвичем, остальные выстроились в круг, копируя его движения и стараясь завладеть его вниманием. Единственная, кто не лезет в этот курятник – болезненного вида блондиночка с ручками-спичками и личиком как у эльфа. Она киснет на краю танцпола, обсасывая палец и стоя глазки всем присутствующим. Я разрешаю себе немного ее порассматривать, затем на меня накатывают скука и раздражение. Мне необходим кокаин.