— Ну что все-таки американцы твои говорят? — спросил, наконец, Козюльский.

— Американцы много не скажут, — после еще одной долгой паузы произнес Демьяныч. — Я так понял, что никто друг друга одолеть не может: ни черные ни они. Цугцванг, говорят.

— Штатники даже знают, что такое цугцванг? — хмыкнул где-то далеко в темноте Кент. — Кто такой.

— А кто это такой? — спросил Козюльский. — Еврей какой-то?

— Вот и победи тут, — пробормотал будто сам про себя Демьяныч. — Только в кино такое срочно делается. Смотришь в телевизоре: шустрит такой живчик, одного победил, другого. Думаешь, и откуда столько врагов берет?..

— А черные знают, что мы здесь? — не дал ему договорить Мамонт.

— Еще бы. Считается, что мы тут какой-то фланг удерживаем. Тоже мне оборона, блин! Бардак. Вот также нами в прошлую войну командовали. И все им, черным, известно, и сегодня с утра будут нас атаковать. Вот так.

— Откуда узнал? — с необычной для него мрачной серьезностью спросил Козюльский.

— Оттуда. Тебе про это не положено… Да и мне тоже. Куда мне… И никакие укрытия теперь, считай, никакие окопы не спасут.

— Чего тогда копали? — Мамонт будто видел сейчас эту длинную яму в земле, ту, что они не докопали и бросили. На прощание уложили на ее краю, собранные в лесу, обломки оружия, ржавые пулеметы, винтовки, просто палки. Его становилось в лесу все больше.

— Вояки-надомники… Сидим здесь, — Демьяныч сунул свою складную ложку в карман. — Ладно, пора. Пошли, поднимайтесь! — Эти традиционные для него слова он произносил с отчетливым удовольствием.

— Пулемет брать? — Вокруг неохотно зашевелились.

— Лопату возьми. И вы там, кто-нибудь, корзины берите.

— Опять на окопы? Предстоит общение с землей.

— Радуйся, если не навсегда.

Ствол винтовки идущего впереди был заткнут щепочкой от дождя. Белая эта щепка бессмысленно притягивала взгляд.

"Кружимся, кружимся по этому острову. Будто знаем как нам уцелеть," — Опять по протоптанным кем-то тропинкам.

В лесу дождя не было, он сразу же появился, когда они вышли из-под деревьев — слабый, почти неощутимый: редкие уколы холодных капель. Это здесь они когда-то взялись копать окоп.

Длинная полоса вывернутой наизнанку земли, пока неглубокая совсем кривая траншея. Странно, что кто-то надеялся, будто она может от чего-то защитить. Уже погрузившиеся в грязь, бутафорские ржавые стволы в ней направлены в сторону черных, во мрак. Там же внизу- покосившиеся, коряво понаделанные чучела, каски на пнях и палках. Где-то в стороне еще должно быть, наспех возведенное, бамбуковое сооружение из трех стен, которое избегали теперь называть "блокгаузом". Возле него — небольшая толпа из чучел.

— Что-то много нас здесь стало, — раздалось оттуда.

— Детские хитрости все, — пробормотал старик, раскуривая сигару. — На дураков рассчитываем. Не знаю, что дальше будет.

Все молча глядели в яму. В неподвижном воздухе медленно извивалась белая нитка — тоненький дым сгоревшей спички.

— Хорошо бы отводную траншею туда под гору провести — в лес, чтобы бежать, — наконец, сказал Пенелоп.

На дне ямы скопились холодные лужи, в них редко тюкались мелкие дождевые капли. Мамонт воткнул топор, который держал все это время, в ствол пальмы: "Сейчас продолжим". Опять это мучительное нежелание делать то, что делать никак не хочется. Все чаще — это острое и гнусное чувство.

"Наверное, количеством подобного и должно определяться качество жизни."

— Ну что, копать? — нетерпеливо спросил Чукигек.

"Копать, копать. И слово-то какое дурацкое."

— Копать захотелось? — остановил пацана кто-то. — Значит, здесь и стоять будем… И лежать.

— Устоишь с тобой, — опять пробормотал Демьяныч. — Думаю, ложную оборону придется устроить. Одно и осталось.

— Какую еще ложную? — с подозрением спросил Пенелоп.

— А такую… Вроде прикрытия, — пострелять погромче, пошуметь: как будто обороняемся. Пусть атакуют, берут. Хрен с ними. Думаю, одного хватит здесь в окопе посидеть. Посидит и смоется. Наверное, артподготовку по нему начнут, за это время и успеет, убежит. Ну, кто остается? Желающий есть?

— На подвиг?.. — добавил Чукигек.

Ему никто не ответил, будто он произнес что-то неловкое.

"Повисла долгая тишина", — возникла в голове дурацкая мысль.

Демьяныч, вынув изо рта сигару, надолго уставился на Чукигека, будто что-то хотел сказать, но почему-то молчал. Остальные, один за другим, стали отходить в темноту. Сейчас пацан стоял, не глядя на проходящих мимо мизантропов, смотрел вниз, молча вытягивая нитки из повязки на руке, в своих нелепых расклешенных штанах и бабьей кофте. Длинные волосы свесились, закрывая лицо.