Корейцев в поселке и вокруг него почему-то стало больше чем обычно. Потревоженный муравейник.

На берегу на пальмах, будто обезьяны, сидели корейские дети, ползли по стволам. Женщины с винтовками за спиной копались в грязи, оставшейся после прилива, складывали найденное в корзины. На суше стоял караульный.

Корейский Шанхай и берег рядом с ним был теперь обнесен колючей проволокой. Из длинной траншеи торчали стволы пулеметов, там шевелились головы в касках.

Посреди поселка рядом с большим брезентовым шатром тяжело шевелился гигантский флаг Красного Креста. У берега теперь постоянно стояла самоходная баржа с таким же крестом. После этого последнего боя сразу появилась свободная связь с берегом, в Шанхае появился госпиталь, а у мизантропов — бинты и йод. Откуда-то взялся даже паром, почти непрерывно он ходил между островом и материком. В Шанхай везли и везли лекарства, одежду, консервы.

Тюки тонких местных ватников, набитых морской травой, лежали даже здесь, в качестве сидений. Сейчас все мизантропы были одеты в них, будто в единую форму. Исчез и гнилой пиджак Козюльского, вопиющий даже для этих мест.

— Недавно смотрю, — опять заговорил Козюльский, — кто-то у ручья сидит, в сапогах, фуфайке трофейной. Бреется, ножик в воде полощет. Подхожу спокойно, точно- черный. Сидит, смотрит на меня. Ну, я его штыком тюк и все… Мордой в воду. Больше бриться не понадобиться. Разведчик, видать, их был.

— Хорошо, что был, — сказал Пенелоп.

— Гуляют теперь по лесам. Отдыхают, — произнес Кент.

Миноносец черных опять куда-то исчез. Кажется, стоял где-то за пределом видимости, за этим вот горизонтом. Только сейчас Мамонт понял, что черные здесь остались отрезанными, сами по себе.

— Бросили их, — сказал он.

— Надолго не бросят, — отозвался Демьяныч. — Поглядим… — добавил он что-то неопределенное.

— Теперь взялись уговаривать, чтоб уехали, — заговорил Козюльский. — Сильно.

— Куда? В бомжи? — спросил Демьяныч.

— Сулят подъемные, компенсацию любыми деньгами. Хоть тринидатскими долларами. Большую валюту дают.

— Езжай, — произнес Кент. — Теперь увезут куда хочешь, руби избу, живи. Не знаю вот устоят ли, усидят ли здесь корейцы. Без них нам не выжить.

— Говорят, они вовсю эту компенсацию получают, — заговорил Чукигек. — И очень хорошую. Довольны.

— Да, очень необидная. Вон, Тамайа тоже получил, — сказал Кент. — Теперь думает: уехать- нет. Меня с собой зовет. Так что могу не в бомжи, место жительства есть: райские острова. Похоже, и люди там хорошие, канаки или маури что ли.

— Езжай, — перебив его, равнодушно сказал Козюльский. В его голосе не слышалось осуждения. — Будешь как здесь рыбу ловить с Тамаркой да с его родственниками-неграми, купишь табачную лавку, как хотел. Посмотрим, может и мы за тобой в разные стороны.

— Никуда не уедем, — будто распорядился Демьяныч. — Здесь будем жить. Будем жить все равно.

Перед ним появилось поле, вспаханное, с какими-то различимыми вблизи, в упор, ростками. Он постепенно узнавал мир, в котором оказался и понял, что на этот раз не спит. Сознание несколько раз обманывало, когда казалось, что он проснулся окончательно, потом оказывалось, что нет — все-таки опять спал. Странный сон: в нем он долго, недели две, наверное, с кем-то спорил, что-то доказывал. Сейчас ощущалось разочарование и даже обида на кого-то: все оказалось зря, все, о чем так переживал во сне, по эту сторону сразу потеряло значение.

Чувствовалось, что мир вокруг действительно реальный, окончательный, он проникал в сознание прохладой и накопившимся в теле ознобом. Отчетливо пахло сероводородом из гниющего в джунглях болота. Фосфорно мерцали там пятна потустороннего синего света. Светящиеся грибы. Оглянувшись, можно увидеть, подробно разглядеть, их рядом, за спиной.

Освещенные снизу облака на горизонте: будто еще одна недостижимая земля. — "Цвет пьяной девушки", — почему-то вспомнилось что-то из китайской поэзии. Непонятно что говорило о том, что сейчас часа четыре утра.

Давила зевота, постепенно отчетливей становилась боль от вдавившихся в тело штампованных жестяных пуговиц на китайском ватнике, дежурном, выдаваемым в караул, на нем он спал.

"Эх, заржавел, заржавел", — Хруст суставов вызывал нервную чесотку, словно кто-то скреб по стеклу. От постоянного недосыпания часто закладывало уши, будто пропадал звук, и тогда окружающее опять становилось нереальным.

К счастью никого вокруг не было. Пусто. Чтобы убить время, он с неестественным вниманием рассматривал пулемет Дегтярева, еще один дежурный предмет, выдаваемый в караул. Громко щелкнул затвором.

Сейчас, ночью, слышались звуки, которые он раньше не замечал, не обращал на них внимания. В темноте- будто чье-то движение, шорохи, странные шумы и даже будто произнесенные кем-то слова.

"Аферист хороший", — только что далеко, но отчетливо прозвучало что-то странное.

"Кто аферист?" — тут же подумал он.

"Ночь, караул. Ночи бывают темнее от страха…" — попытался он сочинить какой-то стишок.

"Ценность мысли в таком карауле в ее длине. Длительности. Чтобы как-то убить время до смены," — То ли приснилось недавно то ли вспомнилась сейчас ночь в сахалинской столовой. Самовар с самогоном…