Очень мне хочется поскорее узнать.

Завтра принесу. Только знаешь, Лиза, читать такие книжки надо украдкой.

— Поняла. Найдут — заберут меня, — твердо сказала — Лиза. — Давай неси книжки, не попадусь.

Утром сюда же придешь, — сказал Лебедев. — Ну, прощай, Лиза. Когда Маннберг должен вернуться?

Не скоро. Дней через пять.

Ты его берегись. Будь осторожней.

Буду.

Прощай! — И, махнув рукой, Лебедев побежал вниз по оврагу.

Лизе не спалось. Лежа в постели, она повторяла в уме все то, что прочитала за последние дни в книжках, принесенных Васей. Особенно ей понравилась одна, под названием «На кого мы работаем?». Все в ней было так просто и понятно, что Лиза подумала: «Почему же я сама обо всем этом раньше не догадалась?»

Другие две книжки были трудные. В них тоже говорилось о рабочих, но часто встречались такие слова, которых она никогда не слыхала. Правда, она тут же спросила Васю, и он ей объяснил — оказывается, как. хорошо он все знает — но с одного раза такое крепко не запомнишь. Надо будет перечитать и потом снова поговорить с Васей.

Да, теперь она знает, почему такие книжки крадучись от начальства читать надо… Не зря людей в тюрьму за это сажают. Видно, крепко боится начальство, чтобы рабочие правду не узнали.

От напора новых, волнующих мыслей кружилась голова.

Лиза встала, умылась и, заплетая волосы в косы, распахнула наружную дверь вагончика. Сразу повеяло прохладой.

От палаток доносились голоса, крики, брань, гремели ведра. Десятники будили рабочих. Утренней порой легче работалось и меньше ела неуемная мошка.

Рабочие выходили из палаток злые, заспанные; почесываясь, шли к общему умывальнику. Краников в умывальнике было мало, создавались очереди.

Мойся белей, дед Еремей, — острили ожидающие, — гляди, сороки на гнездо унесут.

Сложив лодочкой ладони, Еремей не спеша прижимал краник умывальника и, нацедив воды, тер густую черную бороду.

Ладно, помалкивайте там, молокососы, — ворчал он не оглядываясь, — зависть вас берет, голощеких. Ешьте мяса больше, и у вас волос будет гуще.

Хо-хо-хо! Какой удалый! Где его взять, мясо-то?

У инженера в погребушке! — выкрикнул кто-то.

Хо-хо! Инженеру самому для бороды надо.

Чего для бороды! Бреет он бороду.

Белесый рассвет зацвел желтой зарей. Высокие, тонкие сосны впились в небо острыми шпилями. По вершинам деревьев прокатился ветер. Дважды крикнул удод и замолк.

Давай, давай! Шевелись! — торопили рабочих десятники. — Холодком до завтрака хорошо поработаем. Эй, давай, вы-хо-ди!

Лиза стояла в дверях и смотрела, как мимо нее проходили рабочие, жилистые, заветренные, в одежде, залепленной желтой глиной, плохо обутые. И ей сейчас казалось, что это были уже другие рабочие, не те, каких она привыкла видеть раньше. Именно об этих рабочих рассказывали книжки, принесенные Васей.

Ну-ка, песню!

Люди сдвинулись цлотпее. В середине резкий, высокий голос завел:

Спускается солнце за степи, Вдали золотится ковыль., Колодников звонкие цепи Взметают дорожную пыль.

И хором, гудящим и грозным, грянуло:

динь-бом! Слышен звон кандальный.

Динь-бом, динь-бом! Путь сибирский дальний.

Снова зазвенел одинокий голос:

Динь-бом, динь-бом! Слышно, там идут.

И сразу дружно все подхватили:

Нашего товарища на каторгу ведут.

Отставить! Отставить! — закричал старший десятник, забегая вперед. — Давай веселую!

А юношеский сильный голос вызывающе продолжал:

Идут они с бритыми лбами, Шагают вперед тяжело. Угрюмые сдвинулись брови. На сердце раздумье легло.

Прекратить] — задыхался в злобе десятник. — Говорят, давай веселую! Ну-кося, — запел он сам, перебивая:

В Иркутским, на бульварте,

Там музыка играла,

А милая Наташа

С извозчиком гуляла.

Хор сбился, раскололся. Одна часть уверенно и твердо закончила припев:

Динь-бом, динь-бом! Слышен звон кандальный,

Динь-бом, динь-бом! Путь сибирский дальний.

Другая, визжа и подсвистывая, подхватила припев пошленькой песенки:

Перстенек золотой,

Талисман мой ты будешь вечно дорогой.

Паренек молодой,