— Я обрету ее, — ответил Брансен. — Это возможно, и камень — тому доказательство. Я преодолею этот недуг.

— Ничуть не сомневаюсь, — согласилась Каллен. — Я дважды благословенна, ибо меня спас сначала твой отец, а потом ты, Разбойник.

Кадайль взяла Брансена за руку.

— Ну что, пять миль? — спросила она.

— Итого за день будет семь, — отвечал молодой человек. — Завтра пройдем еще семь.

Кадайль запрокинула голову и пристально взглянула упрямому мужу в глаза.

— Две без камня?

— Две с половиной, — отрезал он.

Смех Каллен заставил их обернуться. Она стояла, держа за поводья Дулли.

— И они еще смеют утверждать, будто мой спутник и есть самый большой упрямец, — заметила она, потрясая уздечкой.

Все трое расхохотались. Даже старый Дулли фыркнул и тихонько заржал.

 Откуда-то из темноты на него накатилось протяжное рычание, раскатистое «р», но вдруг оборвалось и стало затухать, словно волна, принявшая обратный бег.

Потом рокот стал нарастать снова, наполнив Кормика заунывной вибрацией и увлекая за собой вперед.

Он инстинктивно повиновался, толком не понимая, вынесет ли этот звук его из бездны и хочется ли этого ему, запертому в кромешной пустоте.

В эту секунду Кормик не желал ничего. Он просто был и не знал, как назвать это — моментом чистого бытия или абсолютного небытия. Но раскатистое «р» влекло его вперед, словно к краю скалы. Он сделал шаг и провалился в черноту. Но стоило открыть глаза, как его ослепило белоснежное сияние. Вернулись ощущения, а с ними и сознание.

Свет оказался отражением солнца, сверкавшим в воде, вкус во рту — вкусом песка, ибо монах лежал лицом вниз. Звук был песней, которую пели поври.

С неимоверным трудом Кормик повернул голову. Гномы в окровавленных беретах, положив руки друг другу на плечи, водили хоровод — несколько шагов влево, потом вправо.

Они двигались с удивительной синхронностью, напевая:

Я усну в земле холодной, Не состарившись, умру я, Лягу в черную могилу, Пропаду я в ней навеки После боя, ярких вспышек Наших огненных беретов. Вы не лейте слезы, други, Закопайте меня глубже, Чтобы я не слышал шума, Чтобы мог я спать спокойно. Долго мать-земля носила, Жизнь промчалась в ратных битвах, Но засохла река жизни И пришел мой победитель. Я усну в земле холодной, Не состарившись, умру я, Закопайте меня глубже, Чтобы мог я спать спокойно.

Кормик попытался поднять голову повыше, но не смог. Только теперь он понял, что крепко связан. Его руки были туго стянуты за спиной, жесткие стебли ползучих растений мучительно впивались в запястья. Но это было ничто в сравнении с болью, которая пронзала голову, стоило пошевелить ею. Словно горячие угли жгли ему затылок, и юноша снова зарылся лицом в песок, не в силах терпеть муку.

Он зажмурился и застонал, скрипя песком на зубах. Хотелось потрогать рану, но никак было не освободить руки.

Постепенно боль отступила, а поври все пели и кружились, отходя от берега все дальше. На сей раз Кормик не стал поднимать только голову, а медленно повернулся весь, так, что мог лучше видеть их. Он заметил, что гномы окружили кольцом определенное место, какой-то предмет. Прислушавшись к словам песни, монах понял смысл этого странного танца.

Кормик прикусил язык, чтобы нечаянным стоном не прервать печальную церемонию, которая оказалась довольно продолжительной. Наконец кольцо разомкнулось, и стала видна груда сложенных друг на друга камней. Не прерывая пения и по-прежнему держа ритм, гномы выстроились в линию, обошли кругом могилу павшего товарища и направились к берегу.

— Ага, очнулся? — спросил главный поври, когда они вернулись на пляж и стали разбредаться. — А я уж думал, весь день проспишь.

— Правильно сделал бы, — добавил другой карлик зловещим тоном. — А самым умным было бы послушать товарищей и спрятаться в их каменном доме.

— Но так даже веселее, — заметил еще один, шагнул вперед и снял свой алый берет.

В руке у него блеснул кривой зазубренный нож, уже перепачканный кровью, и Кормик понял, что обречен. Поври, прозванные кровавыми колпаками, носили свою главную ценность на голове. Береты стали для гномов чем-то вроде наградной ленты, знака почета. По какому-то волшебству, недоступному другим расам, этот головной убор, смоченный в крови поверженного врага, сиял тем ярче, чем больше побед было на счету его владельца.

Гном, вооруженный ножом, подошел к Кормику. Тот старался побороть страх и озирался в поисках собратьев, но никого не было видно.

Все монахи заперлись в каменной часовне, как заметил один из поври. Кормик не мог даже высвободить руки, чтобы защититься.

Высокая, стройная девушка стремительно бежала по едва различимой лесной тропинке, ведущей на берег. Пышные листья папоротников и низких кустарников то и дело хлестали ее по голым ногам. Была пора полуденной службы, Благословления рыболовов, провести которую надлежало Милкейле, как того требовал ее статус в племени. Она отвела последнюю ветвь, преграждавшую путь, взглянула на скалистый пляж и обнаружила, что берег пуст. Стало ясно, что церемонию придется отложить. Рыбаки, взобравшись на груду камней, все как один напряженно глядели куда-то на юго-восток.