Нередко в финале, когда трупы поднимаются и шествуют за кулисы, протагонист возвращается и произносит эпилог. (Хвархаты любят нравоучительность.) Вот, что происходит, когда необузданность периметра проникает в центр! Все гибнет. Семья не может уцелеть.

И наконец, есть еще один вид героической пьесы, который, пожалуй, интересен мне и теперь. Пьесы о рахаках — мужчинах, которые не хотят умирать и остаются жить, когда всякий нормальный хвархат избрал бы смерть.

Например, мужчина, чей род уничтожен: все мужчины убиты, кроме него, женщины и дети ассимилированы другим родом. Все его связи в мире разорваны, но он стремится выжить. Ради чего? Зачем? Хвархатов эта проблема завораживает. По сравнению с землянами они умирают легко и не понимают, почему некоторые цепляются за жизнь без всяких причин. Чаще всего они усматривают в этом слабость характера, но иногда готовы признать в этом особый вид героизма.

Вот, например, старинная знаменитая пьеса о воине, медленно умирающем от какой-то неизлечимой болезни. Он сидит на сцене. Его навещают призраки и люди. Они беседуют. Ему предлагают выбор. Но он отказывается и продолжает медленно умирать. Под конец (эта пьеса длиннее обычных) у него уже нет сил сидеть. А в финале он еще чуть жив.

В целом я все-таки предпочитаю комедии.

Из журнала Сандерс Никласа,

держателя информации при штабе

первозащитника Эттин Гвархи

ЗАКОДИРОВАНО ТОЛЬКО ДЛЯ ГЛАЗ

ЭТТИН ГВАРХИ

Она вернулась на следующий день и получила магнитофон. Он выглядел как наручные часы и даже показывал время. Анна положила его в карман — ведь Никлас мог заметить, что прежде на ней часов не было.

Несколько дней спустя Никлас позвонил и договорился встретиться с ней у катера под вечер, за два часа до ее дежурства. Погода держалась теплая и тихая. Они устроились на палубе. На этот раз Никлас пришел в серой хварской форме, скроенной по его фигуре и сидевшей на нем прекрасно. Следовательно, проблема заключалась не в искусстве хвархских портных, но в их восприятии человеческих мод. Глаза его были скрыты за человеческими солнцезащитными очками в оправе из тонкой золотой проволоки; радужно-зеленые стекла блестели точно спинки двух жуков-златок.

Хаттин надел хварские солнцезащитные очки с прямоугольными черными стеклами и тяжелой оправой из черной пластмассы. На его плоском хварском лице они выглядели прекрасно, но человеческое изуродовали бы.

— Это не вопрос стиля, — заметил Никлас. — Уши хвархатов расположены выше, а нос гораздо шире, чем у землян, и более плоский. Мне они не годятся. Я мог бы заказать специально, но не вижу нужды, я ведь значительную часть своей жизни провожу в закрытых помещениях

Он забросил ноги на перила и оглядел бухту, сверкающую в косых лучах заходящего светила.

— Теоретически я здесь, чтобы расспрашивать о ваших тварях. Кажется, я говорил вам, что генерал очень любознателен и интересуется самыми разными предметами. В частности, интеллектом обитателей иных миров, главным образом человеческим, но и всяким другим. Но я не в настроении обсуждать гигантских, возможно, разумных медуз. Почему бы вам не рассказать мне о Земле?

Солдат-человек встревоженно переступил с ноги на ногу. Незнакомый. Коренастый паренек, чье лицо не соответствовало ни одной известной ей этнической группе. С берегов Черного моря? Продольная полоска волос была подстрижена ершиком и выкрашена в красно-кирпичный цвет, гармонирующий со смуглой кожей. Цвета его глаз она не различила — радужки прятались под угольно-черными контактными линзами.

— Конечно, ничего стратегически важного, — добавил Никлас, взглянув на солдата.

Но что именно представляет стратегическую важность? Анне требовалось время, чтобы собраться с мыслями, и она спросила:

— А вы скучаете по ней?

— По Земле? Иногда. — Он помолчал. — Я не верю в сожаления. Есть эмоции-капканы, которые заставляют вашу жизнь застывать на месте. И сожаление — одно из этих чувств. Я предпочитаю быть в движении, то есть думать только о ситуации, в которой нахожусь в данный момент, о том, как мне распорядиться собой в ней. — Он повернул голову, блеснув стеклами очков. — И очень верю в пассивное ее принятие. По большей части мне не хватает самых простых обычных вещей — приличных человеческих контактных линз. Кофе. Бывают дни — даже через столько лет, когда я готов убить за чашку кофе.

— Это дело поправимое. — Анна встала, спустилась в каюту и попросила Марию сварить кофе.

— Надеюсь, Анна, ты знаешь, что делаешь, — заметила Мария.

— Может быть.

Анна вернулась на палубу, села и начала рассказывать о своей последней поездке в Нью-Йорк, который почти не изменился с его времени — все такой же огромный, грязный, запущенный и великолепный. И как всегда перестраивается. Чудовищные стеклянные башни конца двадцатого века, неутомимые пожиратели энергии, почти все исчезли. (Некоторые были сохранены как архитектурные памятники.) Последним стилем в архитектуре была «Тоска по Позолоченному веку».

— Это общепринятое название? — спросил Никлас.

Она кивнула.

— Стены из кирпича или камня. Вентиляционные шахты. Открывающиеся окна. Фигурные водосточные трубы.

— Вы ездили на экскурсию осматривать новейшую архитектуру?

— И систему плотин. Гавань наконец полностью закрыли. Это был единственный способ оберечь город от океана. Нью-Йорк уже не порт.

— Жаль.

Мария принесла кофе, поставила поднос и остановилась у двери каюты. Родом она была из Центральной Америки — почти чистокровная индианка с бронзовой кожей и чудесными черными прямыми волосами.