Анна рассказала, какие спектакли видела там. Ведь вряд ли «Месть человека-волка» или «Мера за меру» обладают стратегической важностью?

— Эту пьесу я бы не отказался посмотреть еще раз, — сказал Никлас. — Помните речь, которую герцог произносит перед Клавдио, когда бедного дурачка должны казнить за блуд? Монолог, который начинается строкой «Готовься смерть принять?» Как она звучит! А затем он приводит доводы, почему жизнь не стоит того, чтобы за нее цепляться:

Ты жизни так скажи:

Тебя теряя, я теряю то,

Чем дорожат одни глупцы лишь.

— Какой великолепный язык! И какая бочка дерьма! — Он отхлебнул кофе.

— Совсем не тот вкус, который я помню.

— Отличный кофе из Никарагуа, — заявила Мария. — И я умею его варить!

Он виновато поднял ладонь.

— Я так давно не пил его, мэм. И, наверное, забыл.

— И вы все двадцать лет хранили в памяти эти шекспировские строки? — спросила Анна.

— Нет. Хвархаты собрали целую коллекцию разрозненных осколков человеческой культуры. В том числе собрание сочинений Уильяма Шекспира, и много китайских книг в переводе. А это не стратегическая информация? Сколько полезных сведений о хвархатах вы извлечете, узнав, что они никогда не читали Ибсена?

Они продолжали говорить о том о сем и добрались до моды. Никласа эта тема не слишком интересовала — за исключением военной моды. В ней, сказал он, есть нечто завораживающее.

— И я рад, что сменил стороны. За всю вселенную я не согласился бы, чтобы меня обстригли как Максуда.

Солдат-человек насупился.

— Ограничимся гражданской, — сказала Анна. — Уж в ней вряд ли отыщутся стратегические секреты.

— И в ней нет ничего привлекательного, — вставила Мария. У нее в каюте был журнал, посвященный, правда, не моде, а поп-культуре. — Почти то же самое, особенно на севере. Янки всегда путали стили с жизнью. Но чего и ждать от тех, у кого нет ни настоящем политики, ни настоящей религии.

— А откуда вы? — спросила Анна.

— Откуда я родом? Из пылевой чаши. Из Канзаса. Выбрался оттуда при первом же удобном случае. Как-то я читал интервью… не помню фамилии, но с писательницей из Канзаса. Она сказала, что в детстве обожала «Волшебника страны Оз», потому что там объяснялось, что из Канзаса можно выбраться. — Он усмехнулся. — Мне всегда нравилась эта сказка.

Мария принесла журнал, Никлас включил его и пересел так, чтобы на экран падала тень. (К этому времени солнце уже почти опустилось за холм с дипломатическим лагерем.) Замерцали яркие цвета, загремела музыка, которую он сразу приглушил.

Анне с ее места изображение видно не было. И пусть. Ей больше нравилось следить за Никласом. Он несколько секунд смотрел на журнал, потом вздохнул и снял защитные очки.

— Вы понятия не имеете, что такое ад, если дам не доводилось пользоваться инопланетными очками! — сказал он и извлек из кармана еще очки, явно хварского изготовления — прямоугольные стекла и толстая металлическая оправа. — Сделаны на заказ. Сидят хорошо, и стекла справляются со своей задачей, но посмотрите… — Он надел очки. Выглядели они ужасающе. Мария зажала рот ладонью.

— Я лелею надежду, что хвархаты когда-нибудь захватят космолет с оптикой на борту. Но пока — увы!

— Они бифокальные? — спросила Анна. — Я не видела, чтобы вы пользовались очками.

— Мне — слава Богине — почти не требуется поправки на дальнозоркость, и проще обходиться без них, когда мне не нужно читать. — Он включил журнал. Вновь замерцали цвета. Время от времени он повторял: — Только подумать!

Хаттин смотрел через его плечо, солдат-человек отвел глаза, из чего почти наверное следовало, что он принадлежит к религиозным консерваторам. Хаттин сказал что-то, Никлас поднял глаза и ухмыльнулся.

— Он говорит, что все либо нелепо, либо омерзительно. Жаль, что у них с Максудом нет общего языка. Они могли бы дружно повозмущаться самым прелестным образом, пока не обнаружили бы, насколько различны их культуры.

Солдат-человек снова насупился. Хаттин сохранял обычную безмятежность, но смотрел не на журнал, а на бухту, отвергнув человеческую поп-культуру, даже плечами не пожав. А впрочем, пожимают ли они плечами? Или хотя бы имеют аналогичный жест?

— Что Хаттин думает о нас? — спросила она.

— Он член личной охраны генерала и безоговорочно ему предан. Раз Эттин Гварха меня одобряет, этого для него достаточно. Рассуждать не его дело. Но с вашего разрешения мне хотелось бы досмотреть эту статью. Ну кому взбрело в голову назвать музгруппу «Сталин и эпигоны».

Он сгорбился, сосредоточенно глядя на экран. Анна взглянула на небо над лагерем. Оно было все в полосках и клочках облаков.

Странный день! И был бы очень приятным, если бы не магнитофон у нее в кармане. Она ощущала себя предательницей, хотя лояльно исполняла свой долг.