– Супруга обычно пирог с капустой печёт, – сказал он Маргарете. – А мать раньше окорок запекала. Они обычно поросёнка держали…

Княжна Оленька перевела, и Маргарета, не ведая, какую бурю чувств вызвал простой вопрос, обрадовалась сходству традиций. Потом повела Цыбулю в следующую комнату:

– А вот это – свадебный стол конца прошлого века. Здесь выставлен тот самый сервиз, которым пользовались на свадьбе дедушки и бабушки Йона.

Василий Никифорович бывал во многих музеях – поездил, слава Богу, по белому свету и с делегациями, и один, как вот теперь. И давно уяснил, чем отличается, к примеру, Виндзорский замок в Англии от нашего Эрмитажа. Эрмитаж стал бывшей царской резиденцией уже так давно, что всякий жилой дух из него начисто испарился. А в Виндзорском замке – живут. И это чувствуется. Каким органом – неведомо, но чувствуется безошибочно и мгновенно.

Точно такое же ощущение было у Цыбули и здесь. Дом был ЖИВОЙ. Да ещё учесть явный талант Маргареты: она не просто расстелила скатерти и выставила посуду, наполнив её хорошо сделанными муляжами еды. Казалось, от каждого из столов только что отошли люди – подышать свежим воздухом, потанцевать, поболтать, – и вот-вот вернутся, чтобы продолжить прерванный пир, войдут в двери одетые в старинные платья, ещё не успевшие стать ветхими историческими реликвиями. Впорхнёт под руку с мужественным женихом юная и прекрасная наездница – бабушка Шёштин…

«Когда Заказа-то выручать будем?..» – прозвучало над ухом у Цыбули так отчётливо, что Василий Никифорович вздрогнул.

– Этот сервиз, – продолжала Маргарета, – извлекали и на нашу с Йоном свадьбу, а когда женился наш сын Бьёрн, мы брали его уже отсюда, из музея. В следующий раз, надо думать, он понадобится нашим внукам. У вас есть внуки, Василий?.. Правда, как ужасно быстро они вырастают?.. Кажется, только что был малышом, не успеешь оглянуться, а он уже взрослый… Вы же знаете, какая сейчас молодёжь? Никто не женится, не хотят ответственности. Но мы своих, кажется, правильно воспитали…

Назавтра вновь был тёплый и тихий, прогретый осенним солнышком день – истинное бабье лето, – и Василий Никифорович, плюнув на официоз, наконец-то вытащил из чемодана джинсы. Те самые, местами вытертые добела, против которых так энергично возражала заботливая Марьяна Валерьевна.

Когда фон Шёльдебранды устроили в старом доме музей, семья перебралась в уютное жильё, возведённое к тому времени на другом конце острова, за крутым гранитным холмом. Гранит в этой части Швеции вообще прёт из-под тонкого слоя почвы повсюду, в какую сторону ни посмотри; стокгольмское метро почти полностью вырублено в скале, да и улицы с пригородными шоссе местами вспарывают каменные лбы, встреченные на пути. Фон Шёльдебранды предпочли не кромсать, а найти с природой гармонию. В результате бордово-красный дом, увенчанный неизбежной спутниковой тарелкой, идеально уместился на неровном склоне холма. С подъездной дорожки дом казался одноэтажным. При ближайшем рассмотрении обнаруживалось, что уровней в нём аж целых четыре. Это не считая подвала и чердака.

Василия Никифоровича, как принято у шведов, поместили в гостевом домике. Домик размером с контейнер для морских перевозок выглядел игрушечным, но внутри был оснащён всем необходимым для жизни: регулируемое отопление, крохотный удобный санузел, микроволновка, холодильник с продуктами… Не говоря уж про спальное место из двух больших и сугубо отдельных, но легко сдвигаемых вместе кроватей.

В одну из этих кроватей Цыбуля накануне, как и мечтал, рухнул – и уснул чуть ли не прежде, чем голова коснулась подушки. Хотя был уверен, что за всякими тягостными размышлениями проваляется без сна до утра.

На сегодня ничего особенного не планировалось, и Василия Никифоровича не беспокоили. Дома ему редко удавалось выспаться всласть; вот и теперь «внутренний таймер» заставил Цыбулю проснуться, когда дома, в Михайловской, едва минуло шесть утра. Увы! До стокгольмского времени таймеру не было ни малейшего дела. Посмотрев на часы, Василий Никифорович мысленно ахнул и стал было лихорадочно одеваться, но потом махнул рукой и отставил всякую спешку. «А ну их, в самом-то деле. Когда проснулся, тогда и проснулся, и подите вы все…»

Он ополоснулся под душем, натянул вытертые «миллионерские» джинсы, добавил клетчатую шерстяную рубашку – и со стаканом апельсинового сока в руках вышел на маленькое крыльцо.

Возле дома была устроена конюшня, несколько ограждённых белыми заборчиками левад, манеж с невысокими – для ребятишек – препятствиями и даже учебный скаковой круг. Солнце ярко светило сквозь неподвижные сосновые ветви, и Цыбуля заслонил рукой глаза. Читал он в очках, но вдаль был ещё зорок. Перед конюшней стояла на привязи лошадка исландской породы, коренастая, крепенькая, с мохнатой гривой и длинным пышным хвостом. Внучка Йона, Ингеборг, облачённая в оранжевый непромокаемый комбинезон и большие резиновые сапоги, усердно мыла лошадку, поливая из шланга. Мыльная пена стекала по крутым серым бокам. Лошадка стояла спокойно, только иногда потряхивала головой. Никому не пришло бы в голову в сентябре месяце намывать прямо на улице чистокровного верхового коня, но, видно, правду говорят – исландскую лошадь, «лошадь Богов», никакими погодными условиями не прошибёшь…

Сам королевский конюший стоял облокотясь на оградку левады и посматривал то на внучку, то на трёх других «исландцев», гулявших в леваде среди кустов и камней.

Цыбуля не торопясь подошёл к нему, на ходу допивая свой сок. Йон улыбнулся и сказал что-то по-шведски. Оленьки Путятиной рядом не было, и Василий Никифорович, пожав плечами, изобразил на пальцах разницу во времени.

– Time difference, [78] – мобилизовал он не выученный когда-то английский. Йон понял и серьёзно кивнул.