Через своих людей в СД и в гестапо Борман знал, что Керстен, пользуясь покровительством Гиммлера, вытащил из концлагерей немало узников, в том числе тысячи евреев. Кальтенбруннер попробовал было расправиться с Керстеном, но озабоченный своим здоровьем Гиммлер сурово предупредил не в меру ретивого подчиненного: «Если Керстен умрет, ты переживешь его не больше чем на сутки».

Керстен являлся связником между шведским министром иностранных дел Кристианом Гюнтером и рейхсфюрером СС Гиммлером. Первоначально целью создания линии связи являлось освобождение семерых представителей Шведской спичечной компании, арестованных в Варшаве по обвинению в шпионаже. Однако Керстену удалось подвигнуть Гиммлера на дальнейшие уступки. Поскольку с отступлением немецких войск все заключенные концлагерей при невозможности эвакуации подлежали уничтожению, Керстену удалось добиться согласия Гиммлера на эвакуацию всех скандинавских пленных в Швецию. Потом Гиммлер добавил в качестве «личного подарка» 3400 голландских, французских, польских и бельгийских женщин, а также 2700 евреев.

Их собирались отправить автобусами Шведского Красного Креста, предоставленными вице-президентом вышеуказанной организации графом Фольке Бернадотом по просьбе Гюнтера. Но вдруг возникло неожиданное осложнение: формалист Бернадот отказался брать узников-нескандинавов.

Тогда Керстен организовал в своем имении Харцвальде встречу Гиммлера и члена совета Стокгольмского отделения Всемирного еврейского совета Норберта Мазура. Мазур сумел решить проблему, и Бернадот получил указание из Стокгольма забрать всех узников.

После этой операции Бернадоту вручили похвальную грамоту от стокгольмского раввина, и с этого момента началось создание легенды о Бернадоте — защитнике гуманизма. Однако Краузе знал, что истинный организатор спасения узников концлагерей — Керстен. И поэтому попросил Бормана, чтобы тот через своих людей в штабе Гиммлера организовал ему визит к Керстену.

— Чудовищно обострился холецистит, — пожаловался личному массажисту рейхсфюрера Краузе. — И желудочные боли замучили.

— Да, — согласился Керстен, обследовав пациента. — Желчный пузырь у вас явно не в порядке, печень немного увеличена. Желудочные боли мы снимем, нормализуем отток желчи, и вы станете чувствовать себя значительно лучше. Честно говоря, свой желчный пузырь вы основательно подзапустили. Вам следовало попить желчегонного, ведь существуют неплохие травяные сборы…

— Теперь у меня будет возможность заняться здоровьем, — ответил Краузе. — Впрочем, я сам виноват: за несколько месяцев решил наверстать в еде то, чего был лишен семь лет. Вот желчный пузырь и возмутился.

— Вы придерживались жесткой диеты? — спросил Керстен, обрабатывая живот пациента. — Это заметно.

— Да… весьма жесткой диеты в Дахау.

Руки Керстена, скользившие по телу пациента, на мгновенье замерли.

— Тогда понятно… И давно вас выпустили?

— Три месяца назад. Никакой политики, просто в свое время бдительным партайгеноссе показалось, что я под видом рационализации производства обкрадываю рейх. Я надеялся, что все-таки разберутся, но увы… недоброжелатели оказались сильнее. Меня лишили всего имущества, моего дела… Нет, мне в концлагере было гораздо лучше, чем большинству заключенных, поскольку кое-кто счел возможным использовать меня как консультанта по финансам даже за колючей проволокой. Я сидел в отдельном бараке, где сидели те, кто представлял хоть какой-то интерес для рейха. И питание получше, и на тяжелые работы не гоняли. Ах, какие там сидели люди! Цвет Германии. Меня все-таки освободили благодаря хлопотам знакомых из партийной канцелярии. А сколько умниц и нужнейших для Германии специалистов продолжает сидеть в лагерях! Я пытался предпринять что-либо для их освобождения, убедить, что эти люди весьма ценны для Германии. Я встретил полное взаимопонимание со стороны многих ответственных чиновников и даже имперского министра Шпеера! Но как только доходишь до ведомства, непосредственно ведающего лагерями, то тут как будто натыкаешься на стену. Ни да, ни нет. Это ужасно!

— А с кем вы сидели в лагере? — поинтересовался Керстен.

— О-о! Там встречались замечательные люди! Несколько ученых с мировым именем, пара банкиров, три или четыре промышленника… были писатели и журналисты. Понимаете, господин Керстен, ведь ни для кого не секрет, что война идет к концу. И как бы она ни закончилась, после войны Германии очень понадобятся знающие люди, настоящие специалисты. Это ужасно, что они могут погибнуть в последние дни войны от голода, болезней, бомб заблудившегося бомбардировщика или пуль озверевших охранников.

— Да, вы совершенно правы, — согласился Керстен. — Но что можно сейчас реально сделать для спасения этих людей?

— Я связался с одним человеком из Шведского Красного Креста. Он готов оказать помощь по эвакуации людей. Но проблема в том, что сейчас эвакуация опасней всего: бомбежки, забитые войсками и беженцами дороги. Поэтому мы нашли подходящее помещение и сняли его для нужд Красного Креста. Оно недалеко от Берлина, в достаточно уединенном месте, безопасном с точки зрения бомбежек. Если бы заключенных удалось освободить и перевезти туда, то там они оказались бы в полной безопасности. Представитель Шведского Красного Креста ждет сигнала, чтобы немедленно выехать в Германию для обеспечения спасения людей.

— Этот представитель… граф Бернадот? — осторожно осведомился Керстен.

— Нет, отнюдь! — сыграл удивление Краузе. — Почему вы так решили? Бернадот слишком нерешителен и пунктуален, он может работать только по прямым указаниям из Стокгольма.

— Сеанс закончен, полежите минут десять, — сказал Керстен и вышел за занавеску. Краузе услышал, как он моет руки. Затем Керстен снова появился и сказал:

— Приходить на сеансы будете через день. А вы можете в следующий раз принести список людей, о которых вы говорили?

— Постараюсь, — пообещал Краузе. — Ведь время не ждет.

После сеанса Краузе направился в Шарлоттенбург, где в уединенном двухэтажном здании, расположенном в глубине сада, его немедленно принял человек в форме СС-оберфюрера. Это был тот самый оберфюрер, который в свое время вербовал экипаж Реттберга.

— Господин Краузе, я подготовил для вас список, о котором вы просили, — сказал он, передавая Краузе листок с двумя десятками фамилий.

— Хорошо, но мне также нужны личные дела этих людей, — напомнил Краузе.