Шрифт:
— Готов поднять за них бокал.
Она взяла в руки другую фотографию, на обороте которой были напечатаны стихи.
— Послушайте это, — сказала она и начала читать.
Девушки, наверное, по-прежнему скучают о нас. Вот поезд отходит, И они посылают нам воздушные поцелуи с криками: «Возвращайтесь когда-нибудь в Кембридж!» Мы бросаем им небрежно розы, Поворачиваемся и вздыхаем на прощание, Потому что знаем, как ничтожно мал их шанс. Это шанс снежка, залетевшего в ад. Живи и здравствуй, Кембридж! Мы не забудем твои ужины, ухабы и маевки, Триннер и Феннер, крикет и теннис, Студенческую рампу и пьесы. Мы будем вспоминать последнюю прогулку на славный КП И финальную поездку в Грантчестер за чаем к старому Кэму.Она улыбнулась и покачала головой:
— Я даже половины из этого не понимаю. Тут какой-то кембриджский сленг.
— Ухабами назывались соревнования по гребле среди колледжей, — пояснил я ей. — У вас в Оксфорде тоже такие были, но вы, наверное, тогда больше интересовались стачками рабочих и не замечали их. Маевки — это майские балы. Они проходили в начале июня.
— Понятно.
— Триннер — это колледж Святой Троицы. Феннер — крикетная площадка университета.
— А КП?
— Королевский парад.
— Они написали это как посвящение альма-матер, — сказала Рут. — Но теперь их стихи звучат ностальгически.
— И сатирически для вас.
— Вы не знаете, чей это телефонный номер?
Я должен был догадаться, что от нее ничто не скроется. Она показала мне фотографию, на обратной стороне которой были написаны цифры. Я не решался дать ответ. Мое лицо начинало краснеть. Конечно, я должен был сказать о нем раньше. У меня возникло чувство вины.
— Ну? — настаивала она.
— Это номер Ричарда Райкарта, — тихо ответил я.
Взглянув на нее, я понял, что данное мгновение стоило всех прежних неприятностей. Она как будто проглотила шершня. Рут положила руку на горло и спросила меня придушенным голосом:
— Вызвонили Ричарду Райкарту?
— Я не звонил. Но, вероятно, это делал Макэра.
— Не может быть!
— А кто еще мог записать телефон?
Я протянул ей свой мобильный.
— Попробуйте сами.
Какое-то время она пристально смотрела на меня, как будто мы играли в игру «верю — не верю». Затем Рут протянула руку, взяла мой телефон и набрала четырнадцать цифр. Она поднесла трубку к уху и вновь взглянула на меня. Через тридцать секунд ее лицо исказила гримаса тревоги. Она нажала на кнопку отключения и положила телефон на стол.
— Он ответил? — спросил я.
Рут кивнула.
— Похоже, он сейчас в ресторане.
Телефон начал звонить, подрагивая на столе, словно живое существо.
— Что мне делать? — спросил я.
— Что хотите, то и делайте. Это ваш телефон.
Я отключил его. Последовала тишина, нарушаемая лишь ревом огня в дымоходе и треском поленьев в широком камине.
— Когда вы нашли его номер? — спросила Рут.
— Примерно в середине дня. Когда я убирал вещи Макэры из комнаты.
— И затем вы поехали в бухту Ламберта, посмотреть на то место, где волны вынесли его тело на берег?
— Верно.
— Почему вы сделали это? — тихо спросила она. — Скажите мне честно.
— Даже не знаю, стоит ли…
После недолгой паузы меня буквально прорвало.
— Мне встретился там один человек. — Я был не в силах больше сдерживать себя. — Старик, который хорошо знаком с течениями в заливе Виньярд. Он сказал, что труп человека, упавшего с парома Вудс-Хол, не могло прибить к берегу в бухте Ламберта. Не в это время года. Он рассказал мне о женщине, дом которой находится среди дюн. В ночь, когда пропал Макэра, она видела на берегу огни ручных фонарей. Через несколько дней несчастная женщина упала с лестницы и разбилась. Судя по всему, она уже не выйдет из комы. То есть она уже ничего не сможет рассказать полиции.
Мне оставалось лишь развести руками в стороны.
— Это все, что я узнал.
Рут смотрела на меня с открытым ртом.
— Это все, что вы узнали? — медленно спросила она. — О господи!
Она начала ощупывать софу, похлопывая руками по кожаной обивке, затем перевела внимание на стол и лежавшие там фотографии.
— Проклятие! Дерьмо!
Она щелкнула пальцами.
— Дайте мне ваш телефон.
— Зачем? — спросил я, передавая ей трубку.