– Да, точно, четыре, когда его с братом засыпало песком в карьере. Брата нашли быстро, и всё прошло без последствий. А этот пролежал несколько минут без жизни. То есть, клиника, понимаешь? Потом месяц в коме. А потом… потом, он стал аутимиком. Причём, странным таким аутимиком. Он ни с кем не общался, не разговаривал. Только читал. Сначала, в пять-шесть лет, представляешь, только книги по физике и математике, потом по химии и биологии. Потом по теории искусств. Наши родители дружили. Поэтому я знаю подробности. Кое-что и сам помню. Мы с Олафом ходили в школу… Он ведь старше нас лет на десять, кажется.

– Дальше – эта история меня занимала невероятно. Это был новый сюжет, который валялся у мужиков под ногами, а они не желали этого видеть.

– Однажды. Он собрал всю макулатуру про искусство и устроил огромный костёр на заднем дворе. А потом пришёл к нам.

– Тогда мы уже учились в колледже. Нам было по двадцать с небольшим. То есть около тридцати лет назад.

– А ему?

– Ему? Точно помню – ему тридцать два.

– Это было в конце семидесятых – начале восьмидесятых? – я снова подсчитала в уме столбиком даты, и мне стало тяжело дышать, но я решила отогнать все возможные ассоциации и выслушать историю до конца.

– Ну, да, правильно.

– Он пришёл к вам. И что?

– И заговорил. Он сказал, что всё понял. Что единственная сфера деятельности человека, достойная иметь место – это искусство. Творчество. Что прав Шекспир и что пора стать режиссёром этого большого театра и позвал нас в свою труппу. А остальное, он сказал, от лукавого. Ну, чем не Бог? И мы за ним пошли. Он как-то очень быстро после этого поступил в академию, получил нужное образование, и не одно. В общем, мы ни разу не пожалели с тех пор, что связались с ним.

– И всё было успешно?

– Да по-всякому. И премии имели и провалы. Дело не в этом. Дело в том, что нам очень хорошо всем вместе, когда мы делаем это дело. Как будто тогда всё не зря. Ошибки, победы, поражения – не имеют значения. Понимаешь? Значим только процесс творчества.

– Совместного созидания.

– И очень плохо, когда мы не знаем, что делать дальше. Когда стоим на месте. Это Олафу пришла идея разбавить наш коллектив вливанием другой крови.

– А Бог?

– Он странно отреагировал. Вроде, делайте, что угодно, только меня не впутывайте. А результат должен быть. Ну, по-божески.

– А вы его так и называете? Так и обращаетесь к нему? Бог.

– Нет, конечно. Мы зовём его гуру. Учитель.

– А семья?

– То есть? Ах. Нет, он не женат. Ему нужна Богиня.

– Богиня?

– Ну, да. Он нормальной ориентации. Это мы однажды поняли. Хотя некоторое время и сомневались. Моя жена мне всё объяснила. Я не очень обиделся. Чего уж там.

– Ваша жена, Сеймон?

– Да ладно. Это мы проехали. Это невысокая плата за счастье для всех.

– Плата? Знаете, у нас есть, были…. Потому что остался только один…. Мэтры, тоже своеобразные божества для людей определённого склада мышления. Они считали и утверждали. Да, и они хотели: «счастья всем даром, чтобы никто не ушёл обиженный….»

– Гениально. Просто гениально. Я, кстати читал «Пикник» – Олаф не то чтобы удивил меня тем, что знал моих любимых авторов, это было как раз, вполне, логично – меня смутил его тон, как будто данная мысль задела его так же давно как и меня, и не давала покоя. – Но я не согласен! Счастье не может быть даром. По крайней мере, на этом отрезке жизни от рождения до смерти. Очень похоже на шведский стол в круизе по системе: всё включено – ешь не когда хочешь, а когда можешь и не то что действительно хочешь, а всё подряд, из любопытства и страха упустить что–либо. Счастье надо заработать, оплатить…. И, чем выше цена, тем полнее результат, если хотите. А иначе…, иначе оно обесценивается.

– Вы о чём ребята? – Сеймон откровенно хохотал, его тоже терзали подобные мысли – Какое счастье? Какие цены? Иллюзии и мифы народов мира. Всё просто: либо ты – творец! Либо мне жаль тебя, несчастного! И неважен результат, который получаешь лично ты, и какова цена: господство над миром, созданным тобой? Хвала тебе, если ты справедливый правитель. Или богатство? Оно в надёжных руках, если исчезнет всеобщая нищета. Или любовь? Я ничего не знаю про любовь, до сих пор, кто бы мне о ней не рассказывал.

– Я тоже.

– Что тоже, Мария?

– Ничего не знаю про любовь.

Стокгольм нас встретил ливнем, танцующим зажигательную ирландскую, или, в данном случае, шведскую, джигу на всём пути от аэропорта «Арланда» до вымощенных средневековым булыжником узеньких улочек центра, где даже одному человеку бывает тесновато протиснуться между безупречно оштукатуренных стен, а с дождём и подавно.

Я возила сюда наших туристов. На пароме и на автобусе. Я неоднократно бывала здесь и успела влюбиться в город, похожий на декорации к спектаклям или фильмам по книгам Астрид Линдгрен или Сёльмы Ладенгёрф. Так глупо, но он никогда не казался мне настоящим, а лишь иллюстрацией любимых детских сказок. С самого первого дня, когда я взглянула снизу на его черепичные крыши в поисках мужчины в самом расцвете сил. И дождь, вечный дождь, как по заказу, лично для меня. Хотя, я знаю, здесь часто светит солнце.