После первого удара лопатой отколупывается лишь пара щепоток земли. Проходит несколько минут, прежде чем удается снять верхний слой почвы. Дальше грунт становится более рыхлым, но длится это недолго — до того момента, как я натыкаюсь на пласт глины.

С меня начинает ручьем лить пот, я прерывисто дышу. Сквозь собственное тяжелое дыхание я слышу:

— Эктор, можно, я попробую?

Если бы этот вопрос задал кто-то другой, я бы сразу ответил утвердительно. Отчего же сейчас я колеблюсь?

— Пожалуйста, — настаивает Шарль. — Такие вещи у меня хорошо получаются.

Он творит истинные чудеса. Прилагая в два раза меньше усилий, чем я, он работает в три раза быстрее. Время от времени прерывается, чтобы отбросить с лица локон, но по большей части копает с целеустремленностью, перед которой земле не устоять.

Я ошарашено слежу за тем, как мимо, свистя, пролетают комья земли. В конце концов, остановиться его заставляет — слышите? — приглушенный звук удара о что-то твердое…

Тук.

— Эх, — произносит Шарль.

— Что такое? — восклицает Папаша Время. — Что произошло?

— Мы до чего-то дорылись, — комментирую я. — Может быть, до камня. Или до корня.

— Это не корень, — возражает Шарль.

Тук, вновь подает голос лопата. Наконец Шарль наклоняется и поднимает добычу.

Простая деревянная шкатулка, из тех, с которыми дети ходят в школу. В детстве я в такой держал карандаши и перья.

— Что внутри? — спрашивает Шарль.

— Это и есть архив! — возбужденно сообщает Папаша Время.

Я рассматриваю странную шкатулку с вырезанным на крышке лебедем, облезшим зелено-золотым лиственным орнаментом и разбросанными по фону цвета ржавчины красными тюльпанами.

«Это архив?»

— Почему вы его закопали? — спрашиваю я.

— Ага! А вы бы оставили его в доме? Чтобы комиссарам было сподручнее искать? Боже мой, я совсем забыл про замок. Эктор, не могли бы вы…

Я берусь за лопату. Три удара — и крышка открывается. Распахивается, как рот, которым больной глотает воздух. Внутри крошечная записная книжка в зеленом кожаном переплете, перетянутая шнурком.

Раскрыв книжку, я переворачиваю плотные отвердевшие страницы. Я читаю:

«13 термидора II года. 1-я встреча с узником: начало второго ночи. Узник в камере один. Ужин не тронут. Завтрак тоже».

— Но чья эта книжка? — спрашиваю я.

— А вы вглядитесь. — Папаша Время нависает надо мной гигантским богомолом. — Почерк должен быть вам знаком. Ведь он принадлежит вашему отцу!

Всем своим видом выражая крайнее нежелание это делать, Видок берет со стола записную книжку в зеленом кожаном переплете. Проводит пальцем по корешку, снимая толстый слой налета, разглядывает то, что осталось на пальце. Изучает неопрятный вид Папаши Время: готов побиться об заклад, таких посетителей в его кабинете не было давно.

— Профессор Корнель, не так ли?

Старик с головой ушел в изучение гравюры с портретом Франсуа Вийона, поэтому вопрос Видока заставляет его подпрыгнуть.

— Ох! Да, конечно. Так меня зовут.

— Хотелось бы убедиться, что я все правильно понял. Двадцать три года назад вы с отцом Эктора решили… закопать этот дневник в лесу.

— Совершенно верно.

— В таком случае, может, вы объясните, чем руководствовались?

— Чем? Мы не хотели, чтобы власти его нашли. Если бы кто-то из якобинцев узнал, до какой степени доктор Карпантье сочувствует королевской семье, его могли бы арестовать. И это еще не худший вариант! То же относится и к месье Леблану, он целиком разделял позицию доктора.

— Тогда почему вы просто не уничтожили этот чертов дневник?

Взгляд старика задерживается на книжке. Какой крошечной кажется она на просторах письменного стола Видока.

— Думаю, доктор Карпантье хотел, чтобы люди узнали, что произошло в той башне. Когда будут к этому готовы.

Видок всем телом поворачивается к окну. Его массивная фигура целиком заполняет собой оконный проем. В комнате наступает полумрак.

— И он никому об этом не рассказывал? Ни жене? Ни сыну? Не странно ли, что столь ценные исторические сведения он доверил…