На этом наша беседа иссякает. Мы покидаем сад и, шагая все быстрее и быстрее, движемся по улице Сены на север. Уже почти у самого моста Искусств нас останавливает толпа пятящихся людей. Парижане, привычно игнорирующие большинство транспортных средств, делают исключение для одного. Это золоченая карета, нелепо огромная, окруженная телохранителями в отделанных серебром костюмах и с саблями.

— Взгляните! — восклицает Шарль. — На карете нарисованы лилии. Пойдемте, Эктор!

Признаюсь, я чувствую, что в старости с трудом смогу верить собственным воспоминаниям. Разве могло все так совпасть? Причем в наш самый первый день в Париже?

И все же зрелище королевского экипажа на заре Реставрации не представляет собой ничего исключительного. Прикованный к креслу подагрой и ожирением, Луи Восемнадцатый компенсирует это тем, что с бешеной скоростью разъезжает по парижским улицам. Не один и не два из его подданных познали, что значит в последний момент избежать колес королевской кавалькады, и были вознаграждены холодным, равнодушным взглядом его величества из уносящейся прочь кареты.

Однако сегодняшней прогулке мешает стадо свиней. Животные заполонили улицу и вынудили королевский экипаж остановиться.

— Это король? — шепотом спрашивает Шарль.

«А кто еще?» — едва не срывается у меня с языка.

Кто еще может сидеть с видом столь высокомерно-дерзким? Обложенный со всех сторон белоснежными атласными подушками, призванными уберечь его от любого удара?

Напротив короля сидит капитан охраны, а рядом с ним, глядя в окно, с неприязненно-насмешливой полуулыбкой на устах…

Видок.

«Нет». Фигура в карете медленно преображается. «Нет, это не Видок». Это Видок, каким он может стать через двадцать лет. Когда массивность перейдет в респектабельность, а выражение животной поглощенности объектом наблюдения утончится до сосредоточившейся в одном только взгляде невероятной проницательности.

— Наверное, это близкий друг короля, — замечает Шарль, — если он сидит рядом с ним.

— Вовсе не друг. Просто родственник.

— Родственник?

— Да, это граф д'Артуа. Младший брат короля.

— Занятно. — Сунув руку под парик, Шарль долго чешется. — Мне никогда не приходило в голову, что у королей тоже бывают братья и сестры, хотя почему нет? А еще есть?

— Братья, ты имеешь в виду? Был один старший.

Бедняга, толстый и посаженный за толстые стены. Получил ключи от поместья как раз тогда, когда чернь принялась разносить ворота. Он женился на австрийской принцессе, и у них родился сын. Мальчика заточили в высокую черную башню, из которой он живым не вышел.

Все мы это знаем. Знаем, что возможно, а что нет — и это невозможно. Невозможно, чтобы этот мальчик уцелел, вырос и теперь, зажатый в толпе парижан, провожал взглядом двух своих дядей, не узнанный ни одним из них. Такого просто не бывает.

Но вот я поднимаю глаза на карету и в момент, когда наши взгляды — мой и графа д'Артуа — встречаются, расстояние между нами словно бы исчезает. Я слышу, как рядом мужской голос произносит:

— Мари! Смотри, он глядит сюда.

И другой голос отвечает:

— Какой красавец! Настоящий кавалер. Недаром все говорят, что у Месье самые утонченные манеры в мире.

«Месье».

Важно отметить, что в таком обращении нет ничего странного. «Месье» — это своего рода почетный титул, стихийно дарованный младшему брату короля. Но в этот момент я вспоминаю другого Месье, тайного вдохновителя убийства Тепака. Месье, известного только по имени и голосу. Месье, который из исповедальной кабинки отдал Гербо приказ отправляться в Сен-Клу. Чтобы там убить короля.

Как я мог раньше не сообразить? Что в Париже есть один, совершенно конкретный Месье, для которого перспектива появления всяких давно пропавших королей с их претензиями на престол — обязанный однажды перейти к нему — невыносима.

— Шарль, — шепчу я. — Отвернитесь.

— Что?

— Да отвернитесь же!

Я хватаю его за руку и тащу прочь. Одновременно на меня накатывает осознание простого и неопровержимого факта:

Мы только что себя обнаружили.