— Пожалуйста, — заикаясь, произношу я. — Приносим наши извинения. У нас не было дурных намерений.

Но мои жалкие слова тонут в облаке звуков, пока, наконец, не заглушаются полностью голосом человека прямо надо мной — того самого, который угрожал мне.

— Кто вы такие? — сурово осведомляется он.

Это произносится столь властно, что ни о каком противодействии не приходится и думать.

«Это голос французского государства», — думаю я.

— Как вы здесь очутились? — продолжает он.

Из мрака доносится ответ:

— Меня зовут Шарль Рапскеллер.

Похоже, он совсем близко! Прищурившись, я различаю его голову, прижатую к замшелому камню.

— А это Эктор, — продолжает он. — Не надо его ни в чем подозревать, он всего лишь хотел помочь. А я иной раз могу заблудиться, просто со мной такое случается, с этим ничего не поделаешь.

— Заблудиться — это одно, — отвечает гол ос. — Но спуститься сюда по крутой лестнице, в полном мраке, можно только преднамеренно.

В итоге нас спасает еще один голос. Нас зовут.

— Так вот вы где!

Высокий ломкий голос, пропитанный водами Рейна. Столь идеально подходящий немецкому банкиру, что лишь когда Видок оказывается в непосредственной близости, я понимаю, что это он.

— Ха! Стоило на минуту отвернуться, и вы скрылись, как пара разбойников с большой дороги! Ну, погодите, вот расскажу вашей маме, как вы безобразничаете.

— А вы кто такой? — спрашивает строгий голос.

— Алоис Герраузен. Представитель банка Шаффенхаузен.

— А это ваши сыновья?

— Бог мой, нет! Племянники, месье. Моя дорогая сестра, узнав, что у меня дела в Париже, упросила взять их с собой в Сен-Дени, чтобы вознести молитвы об их выздоровлении.

— И от чего они выздоравливают, месье?

— О, это… они немного… — Падает завеса смущенного молчания, разрываемая, наконец, театральным шепотом: — Их, видите ли, ударили головками, обоих, при рождении. По недосмотру повивальной бабки. С одним и тем же результатом.

— На вид они вполне разумны.

— В этом-то и трагедия, месье. На поверхности все вроде бы в порядке. Но стоит копнуть… — Легкий свист. — Дома никого, кроме крыс.

В этот момент раздается еще один голос. Женский, он звучит осторожно и в то же время сурово. Словно ворона зовет вороненка.

— Я уверена, они не причинят вреда.

Это одна из самых незаметных опасностей чтения. Если вы достаточно часто видите чье-то имя напечатанным, у вас возникает иллюзия, что вы хорошо знаете этого человека. Этот эффект сыграл свою роль между мной и Мадам Рояль. У меня появилось чувство, будто я вломился в ее жизнь подобно тому, как иные вламываются в уборную, решив, что это отдельный кабинет.

Поэтому когда стражник ослабляет хватку и позволяет мне подняться — и когда бледное, строгое лицо герцогини опять приближается ко мне, — я опускаю глаза из опасения, что она прочтет мои мысли.

— И в самом деле, — замечает она, — не было никаких причин так кричать. Я просто опешила.

— Но разве можно вас винить, мадам? — Видок выразительно щелкает каблуками. — В подобном месте если и ожидаешь кого-то встретить, то разве что привидение или гоблина, а никак не парочку Taugenichts. [16] Примите мои извинения. Они не хотели ничего дурного.

Тут внезапно голос французского государства обретает плоть и кровь. То есть в полосу света вступает человек лет примерно пятидесяти. Смуглый, с полными губами. Торс слегка откинут назад, словно бы отрицая угрозу, выражаемую выдвинутой вперед правой ногой. Он подтянут — так, как в наше время уже не ждут от аристократов, кудрявые от природы волосы острижены довольно коротко, одежда сидит ладно, во всем облике ощущается порода.

— Я бы попросил вас, — произносит он, — в будущем получше следить за вашими племянниками.

— О чем может быть речь, месье! Завтра утром они с первой же почтовой каретой отправятся в Страсбург и больше не побеспокоят вас, клянусь Богом. Слышали, лоботрясы? А ну-ка пошли, у нас как раз осталось время помолиться…

До молитвы руки так и не доходят, но карета Видока стоит на том же месте, где мы ее оставили, и оттуда мы направляемся прямиком к городским воротам. Только когда мы отъехали от Сен-Дени, Видок стучит по крыше экипажа и приказывает кучеру остановиться.