— Ну конечно!

Еще несколько секунд размышлений.

— Тогда ты будешь укладывать нас обоих, — заключает он. — Весело, правда? Надеюсь, она не будет храпеть…

Проходит еще минут двадцать, прежде чем он окончательно засыпает, но к этому времени я, напротив, настолько взбадриваюсь, что оставаться в постели мне невмоготу. Я направляюсь вниз, рассчитывая выпить рюмочку коньяка, и застываю при виде матери. Сгорбившись, она сидит за обеденным столом.

Наши с Шарлем прогулки имеют одно последствие: я совершенно утратил ощущение времени. Я не имею ни малейшего представления, какой сегодня день недели. И только вид матери в муслиновых нарукавниках поверх платья, яростно полирующей столовое серебро, напоминает мне, что…

Сегодня пятница.

Только ни в одну из предыдущих пятниц не случалось того, что случается сейчас. Моя мать обращается ко мне:

— Эктор!

— Что, мама?

— Как у тебя дела? — спрашивает она.

Как у тебя… как у тебя…

Я отступаю на несколько шагов, пока не оказываюсь у самой двери.

— Все в порядке, — отвечаю я.

Она кивает. Берет десертную ложку и набрасывается на нее.

— Может быть… может, ты присядешь?

Я придвигаю стул. Добрая минута проходит, прежде чем она опять заговаривает.

— Эктор… — Она обращается непосредственно к ложке. — Надеюсь, ты не станешь возражать, если я тебя кое о чем спрошу. Если ты не захочешь отвечать, я пойму.

— Я не против.

— Ты все еще тоскуешь по ней? — осведомляется она.

— Гм… — Я устраиваюсь поудобнее. — Тоскую по ком?

— По той женщине. Этой твоей танцовщице.

— О! Ты о ней…

Она о Евлалии. О вдохновительнице моего падения. Спутнице всех моих мыслей.

— Я не скучаю по ней. — Меня самого удивляет, что это правда. — Не очень. То есть я… мне очень жаль, что я наделал столько ошибок. Из-за нее. Я сожалею, что заставил страдать тебя…

Каждое слово действует как облако фимиама. Мать протягивает руку и низким напряженным голосом произносит:

— Нет, Эктор. Не извиняйся. Теперь моя очередь.

И она делает нечто такое, чего никогда не делала ни в одну из предыдущих пятниц. Она откладывает столовое серебро.

— Я знаю, тебе нелегко будет в это поверить, — она тряпкой стирает остатки пены с нарукавников, — но я лелеяла надежду, что однажды в нашем пансионе поселится порядочная молодая девушка, которая придется тебе по нраву и… Ну, вот. — Она отворачивается. — Так хотелось, чтобы у тебя в жизни было что-то хорошее.

И вдруг, на самом пике сентиментальных чувств, она разражается хохотом — таким безумным, что у меня замирает сердце.

— Какая глупость, — качает она головой. — Те немногие женщины, что здесь останавливались, вышли из возраста замужества. Они были старые, так-то. Они да молодые мужчины — вот и все наши клиенты.

Схватив со стола тряпку, она вытирает мокрые от слез и смеха глаза.

— Помнишь то утро в саду? — спрашивает она. — С Шарлем?

— Ты вдруг ушла, очень быстро. Я отметил это.

— Не знаю, сумею ли я объяснить. Я стояла, смотрела на Шарля и думала: «Дитя, чистое дитя». И вдруг я… — Она делает глубокий вдох, но в конце у нее перехватывает горло. — Мне вспомнилось, как я стояла на том же самом месте, когда ты был маленьким. Ты тогда тоже копался в грядке. Только ты выкапывал червей. Помнишь?

— Конечно.

— А я стояла рядом и каждый раз, как ты находил червя, говорила: «Какой сочный!», а ты смеялся. И всегда отпускал червя. Я спрашивала: «Разве ты не посадишь их в банку и не возьмешь на рыбалку?» Но нет, ты всегда хотел, чтобы червяк… шел домой, так ты это называл.

Одно очевидно. Слезы, которые сейчас струятся по щекам матери, стоят ей очень дорого.

— Удивительно, — вздыхает она. — Как все это вдруг накатило. Так мило сердцу и так ужасно. Твой смех, которым ты тогда смеялся… весь твой вид. Ты верил нам, Эктор, а мы… — Она трет глаза. — Мы не сделали твою жизнь счастливой.

— Вы старались, как могли.

— Как могли, — повторяет она.

В ее голосе появляются новые нотки: горестные, обжигающие. И чувствуется, что у нее что-то на уме.