— Чуть не забыл! — Я даже вздрогнула от этого восклицания. — Я вам вот что хотел показать.

— Что? — мне было совершенно непонятно, о чем речь.

— Да вот же, смотрите на этот дом, — указал Петя на ближайший к нам дом. — От него до дома, где мы сейчас были, и ста шагов не будет. Даже пятидесяти шагов не будет.

— И что же?

— А, ну да, я же не сказал вам. Как раз в этом доме квартира того офицера, ну из гостиницы «Европейская». Только он сюда на эту улицу фасадом выходит, а мы в тот раз зашли с переулка, так удобнее подходить ко входу на второй этаж.

Дом этот был куда представительнее шишкинского. Два этажа, высокий каменный фундамент. Судя по оконцам, в том фундаменте пробитым, внизу располагался просторный подвал. Наличники, ставни, углы дома и края крыши украшены затейливой деревянной резьбой. Крепкий, серьезный дом. Мы обошли его кругом, посмотрели на вход в квартиру второго этажа и не стали возвращаться на Лесную улицу, а вышли к Новособорной площади переулком.

— Ну, что скажете? — спросил Петя. — Только не говорите, что это простое совпадение.

— Был бы господин Шишкин жив и здоров, я бы так и сказала. Хотя и сейчас этого исключать не стоит.

— А я вот уверен, что все это неспроста. И уж то, что дома эти рядом оказались. И то, что в доме Шишкина все перевернуто…

Я не дала ему договорить:

— Так вы полагаете, что ваш офицер и есть убийца?

— Я пока полагаю лишь то, что между этим офицером, — слова «этим офицером» он особо выделил голосом, похоже, что немного обиделся, когда я сказала «ваш офицер», — господином Шишкиным и трактиром Елсукова есть некая связь. И было бы очень интересно узнать, что послужило предметом этой связи.

— Вы на меня не обижайтесь, я порой еще и не такая ехидная бываю. Просто я сама о том же думаю, но пока ничего не придумала. Вот и проявляю язвительность.

— Да ладно вам, я и не обиделся вовсе, — благородно ответил мне мой спутник и осторожно намекнул: — Может, нам теперь в той квартире поискать?

Я не стала переспрашивать, о какой такой квартире идет речь — и так было понятно — и говорить, что он что-то очень уж разохотился до походов в чужие квартиры, тоже не стала.

— Вот послушайте меня, Петя, — заговорила я, пытаясь убедить не только своего собеседника, но и саму себя. — Если бы нас застали в квартире Шишкина, то у нас был хоть и надуманный, но вполне внятный повод. Опять же, одно дело зайти в дом к покойному, то есть в дом, который сейчас, по сути, совсем без хозяина, и совершенно иное дело лезть в чужую квартиру с живым постояльцем. Вам хочется закон нарушать?

— Э-э-э…. Так ведь ради дела…

— Опять же немаловажно знать, зачем это делать. Положим, мы найдем вполне законный повод, чтобы попасть туда. И что? Что мы там станем делать? Устраивать такой же разгром и безобразие?

Мы еще много говорили на эту тему, хотя честно сказать, говорили одни лишь глупости и ничего разумного. Пообещали сообщить друг другу, если кому в голову придут-таки более умные мысли по этому поводу. От предложения просто погулять завтра пришлось отказаться, на этой неделе дел мне предстояло сделать множество: уже в четверг предстояли экзамены, да и новая постановка в театре требовала внимания и подготовки.

Дедушка настоял на том, чтобы в четверг меня вовсе освободили от репетиций. Впрочем, по той пьесе, что должна была быть поставлена, мне и делать-то было нечего. Ну что уж такого все находят в драме Ибсена «Нора»? По мне, совершенно скучная вещь. А в водевиле Ленского я и вовсе была не нужна, там было достаточно одного оркестра. Я было предложила, чтобы дверь в водевиле была скрипучая, так и то Александр Александрович тут же решил, что скрип должен быть музыкальным, и что скрипеть его будет Арон Моисеевич. На скрипке, само собой. Они даже чуть повздорили: Арон Моисеевич уверял, что издавание столь немузыкальных звуков унижает и сам инструмент, и того, кто на нем играет. Но Александр Александрович развил в связи с этим такую теорию, что даже несговорчивый музыкант предпочел позорно сдаться.

Так что уроками я занималась куда больше, чем постановкой, и даже в театр ходила не на все репетиции. Да и на репетициях, на которые все ж таки ходила, все больше обсуждала с Екатериной Дмитриевной, что мне надеть на экзамен. Вопрос этот был совсем не вздорный, недаром же говорят, что встречают по одежке. Одевать гимназическую форму, которая у меня имелась с прежних лет и все еще могла бы быть надета, если кое-где немного отпороть швы, сочли неверным, поскольку официально я гимназисткой не являюсь. Из моего гардероба, в конечном счете, было выбрано самое строгое платье, которое Екатерина Дмитриевна поименовала «деловым». Еще было решено заплести мне косы с двумя бантами, что вызвалась проделать Даша Штольц-Туманова. Ленты для бантов у нее сохранились с совсем недавних ее гимназических лет, да и сама она прекрасно помнила, как производить на экзаменаторов благоприятное впечатление. Кстати, порассказала много забавного на эту тему. Так что в четверг вид у меня получился скромный и в меру нарядный одновременно. Пожалуй, что именно так мне и следовало выглядеть, хотя это и было мне слегка непривычно. Привыкла я за последнее время к простой и скромной одежде.

До первой городской мужской гимназии от театра было рукой подать — уже через минуту будешь на месте. Но до порога театра провожала меня труппа едва не в полном составе, будто мне предстоял путь за тридевять земель и на долгие годы. Похоже, не волновались лишь мы с дедушкой. Дедушка был во мне совершенно уверен, а я от этой его уверенности и сама становилась уверенной и спокойной. Дед выговорил себе право проводить меня до дверей гимназии и поклялся, что ждать будет в театре, а не бродить перед входом.