При этих словах он встал со стула и зашагал по палате. Наконец остановился и спросил официальным голосом и на «вы»:

— Дмитрий Сергеевич сказал, что разговор между этим Микульским и перекупщиком шел по-французски? Насколько хорошо вы тот язык знаете, чтобы быть уверенной, что все правильно услышали и поняли?

— Я совсем недавно сдала экстерном экзамен за шестой класс гимназии. Оценка самая высокая. О том есть все документы и у меня, и в гимназии.

Полицмейстер пожевал губами в задумчивости. Я и сама догадалась, что отличной оценки за шестой класс маловато может показаться, чтобы мне без лишних слов поверили, что все, мною слышанное в тех условиях, я смогла понять правильно. Пришлось-таки сказать и самое главное:

— Последние два года мы, я, моя маменька и дедушка, провели в Париже.

Полина аж подпрыгнула и уж каким образом сдержалась от огромной кучи вопросов, которые ей тут же нестерпимо захотелось задать, даже и не знаю. Но удержалась. А вот ее дедушка не удержался:

— Это каким же таким манером? Что, в самом Париже?

— Самым обычным. И в самом Париже. Но это по большей части, а так мы и в иных городах были: в Марселе, в Ницце, в Каннах.

— Вот уж неожиданный ответ, — покачал головой полицмейстер. — Но зато такой, каков нужен.

В этот момент в дверь деликатно постучали.

— Нужно ехать, — расстроился полицмейстер. — А ты уж, Дарья Владимировна, на сей раз отнесись к моему приглашению побывать у нас в доме со всей серьезностью, а не как в прошлый раз. И поговорить дома будет куда лучше, чем в моем служебном кабинете, и с Полиной вот пообщаетесь. Может, друг на друга положительно повлияете. Как там в математике? Минус на минус плюс получиться должен?

— Дедушка! Миленький! — взмолилась Полина. — А можно я с тобой не поеду? Можно я с Дашей побуду? Недолго совсем.

— Ладно, почешите язычки, — благосклонно отреагировал Сергей Николаевич, став похожим на настоящего дедушку. — Но о делах не забывай.

Проболтали мы все же дольше, чем рассчитывали, и Полина умчалась, пытаясь скоростью бега компенсировать свою задержку. Давно мне не было так приятно поболтать. И вообще, с артистами, конечно, интересно, но с ровесниками тоже надо общаться. Жаль, что Петя не зашел. Ему, должно быть, просто ничего неизвестно.

Не успела я об этом подумать как мне дежурный фельдшер, а может, и иной врач, принес пакет. В пакете оказалась куча вкусных вещей: пирожки, яблоко, конфеты и записка от Пети:

«Меня к вам не пустили. Сказали, что время позднее, а с утра вы и так уже выйдете. Я тут всех допросил, похоже, с вами и взаправду ничего страшного не произошло, а то бы я придумал, как пробраться. Передаю вам немного вкусного. Сам в этой больнице лежал по поводу ветрянки, и мне больничная пища не понравилась».

Вполне в духе Пети. Ни подписи. Ни приветствия. Но все равно очень приятно.

Утром пришел дедушка и принес мою одежду, которую уносил домой чистить и чинить. Он так аккуратно заштопал сукно, которым был облицован беличий мех, что разрезанное место было совсем незаметно. Дедушка скромно заметил, что у Пелагеи получилось бы лучше, но ей давать штопать было нельзя из-за конспирации.

А наутро, после завтрака, я выбралась на свежий воздух и пошла через дорогу в театр, прямо на репетицию.

В театре о моих приключениях никто не знал, даже о том, что я была в больнице, не знали. Что было к лучшему, начнись расспросы, могла бы ненароком проговориться. Мне же после таких приключений было приятно окунуться в привычную театральную суету. Предстоял бенефис Александра Александровича, пьеса для постановки была выбрана интересная, работалось всем с удовольствием и спектакль обещал получиться замечательным.

Но в самый канун премьеры репетиция не задалась с самого начала. Притом безо всякой очевидной причины. Все постоянно отвлекались, вступали со своими репликами не ко времени и даже с дедушкиными подсказками все время перевирали текст.

— Господа! — хватался за голову наш антрепренер, — ну сколько же можно текст портачить? Мы «Царя Федора Иоанновича» играем, а не…

По истечении нескольких часов ему уже перестали удаваться подходящие примеры, поэтому он, так и не придумав, с чем можно сравнить трагедию Алексея Константиновича Толстого, махнул рукой и закончил:

— А не какие-нибудь фигли-мигли с куплетами. Хотя и в них текст портачить непозволительно. Давайте пройдем эту сцену с самого начала.

— Петр Фадеевич, — сказал дедушка артисту Белоконю, исполняющему роль царя, — с вас начинается: «Семь лет прошло с тех пор, как царь Иван преставился».

При этом всеобщая рассеянность передалась даже дедушке. Нет, реплику он подал правильную, но забыл открыть книгу. Собственно говоря, книга ему и не требовалась, потому что эту пьесу, как и очень многие другие, он знал наизусть. Но стеснялся этого перед актерами и всегда делал вид, что суфлирует по книге или списку пьесы. В этот раз никто на него внимания не обратил.