Он выглядит совсем не так, как при поступлении в Службу. Упитаннее. Спокойнее. Черные глаза заплыли жирком, лицо больше не похоже на беспокойную многоугольную конструкцию из одних выступов и краев.

— Расскажите мне о вашем пребывании в ОТБ.

Напряженная улыбка, немного нарочитая, чтобы разрядить атмосферу и придать ему смелости.

— Мое пребывание? Это долго рассказывать… Мне лучше.

— Как вы ощущаете, что вам лучше?

— Я спокойнее. Я не слышу больше этих приказов.

— Сейчас мы об этом поговорим.

Данте расслабляется, немного жестикулирует, когда говорит. Женщина напротив больше не грубиянка, которую он хочет поставить в трудное положение. Ее интересует масса деталей: его жизнь, его прошлое, детство в Бретани, неприятности с полицией, причины, которые довели его до преступлений, его общее состояние, его болезнь и способности восприятия.

Временами, отвечая, он смотрит на Жюльена. Но санитар держится отстраненно — не хочет, чтобы у психиатра создалось впечатление, будто он заодно с пациентом. Доктор Рош задает Данте кучу вопросов о том, как протекает лечение, об улучшении состояния, об отношениях с другими.

Он вспоминает эпизод с жонглированием. Впервые она искренне улыбается, обнажая зубы.

— Но это же замечательный дар, — оживляется она. — Где вы этому научились?

Он гордо улыбается в ответ, краснеет.

— В цирке?

— В Бретани. Однажды приехал цирк. Там был клоун. Он меня научил. Потом, когда я ходил по дорогам, я жонглировал, чтобы подзаработать.

— Сколько вам тогда было лет? — спрашивает она, делая заметки.

Он пожимает плечами.

— Почему вы отправились в путь?

— Чтобы не оставаться дома.

— И вы нигде не останавливались?

— Когда я останавливался где-нибудь, мне в конце концов становилось нехорошо. Тогда я уходил.

— Где вы были?

— Везде понемногу.

— Во Франции?

— Главным образом. Несколько раз в других странах. Но это сложно. Из-за границ и из-за языка тоже.

— Вы были один?

— Иногда один. Иногда нет. Чаще один.

В какой-то момент доктор Рош громко смеется, когда он рассказывает ей о групповых занятиях с психологом и о нелепых высказываниях того или иного пациента. Потом она хочет убедиться, что он правильно понимает смысл этих занятий.

— Эти группы должны учить нас жить вместе и показывать нам, что так легче общаться. И потом, при обсуждении проще решить наши проблемы и конфликты… Это называется социализацией.

Снова ее перо что-то царапает в тетради.

— Однажды пациент напал на вас в душе. Вы не защищались. Почему? — Она поднимает голову.

— Но…

Он ищет слова. Растерялся.

— Что вы чувствовали?

— Мне было страшно, И больно. Знаете, он меня удивил. Я даже не мог защищаться. Я был уже на полу.

— Вы не хотели отомстить?

— Но… Нет… Его наказали. Поместили в изолятор. Вы меня об этом спрашиваете, чтобы понять, мог ли я это сделать раньше… Тогда это был не я… Я его даже не знал. Я думаю, он был не в себе.

— Хорошо, — удовлетворенно говорит она, что-то записывая. — А теперь, Данте, — она пытается перехватить его взгляд, — расскажите мне о Змее.

Он отшатывается на стуле. В глазах ужас. Руки сжимают бедра.

— Змей — это далекое воспоминание, — наконец говорит он, взвешивая каждое слово. — Скверное. Вы правда хотите, чтобы я об этом говорил?

— Поймите меня. Надо быть способным воскрешать в памяти такие вещи. Нехорошо прятать их в себе. Они могут выплыть вновь.

Он с сомнением покоряется:

— Это проявление моей болезни… Порождение моего рассудка, когда он был болен. Но сейчас я на правильном пути. Я уже очень давно об этом не думаю… Я и вправду надеюсь освободиться… Но трудно быть уверенным… Как вы думаете?

Она быстро улыбается. Потом что-то записывает.

— Нас особенно беспокоят ваши жестокие фантазии, которые вы описывали во время лечения сначала у доктора Ломан, а потом у других врачей в Службе.

— Но… именно это мне приказывал сделать Змей. Я не хотел… Но теперь, когда Змей замолк, когда я смог отдалиться, риска больше нет.

— Однако вы перешли от фантазий к действию. Как раз тогда, когда вас остановили.

— Но это было раньше… Я не смог. Я не смог ей сделать ничего плохого. Я ушел до… Вы же наверняка знаете. Я не смог. К счастью… Теперь Змей — ну, как будто он умер…