— Но обдумал ли ты всесторонне этот вопрос? — наконец спросил он.

— В данном случае обдумывать, собственно, нечего, — ответил Биной. — Вопрос, по-моему, заключается в том — правилен ли этот поступок? Ответ на него может быть только один. С моим образованием невозможно искренне воспринимать религию, сущность которой фактически сводится к тому, чтобы как-нибудь, не дай бог, не нарушить определенных правил и честно соблюдать определенные обряды. Я не могу не видеть несоответствия на каждом шагу. Пока я связан с людьми, ревностно относящимися к индуизму, я неизбежно буду оскорблять их религиозные чувства, что с моей стороны очень нехорошо. Даже отбросив в сторону остальные соображения, я считаю, что должен все это в корне изменить, иначе я потеряю всякое уважение к себе.

Для Пореша-бабу столь многословное объяснение было совершенно необязательным. Нужно оно было самому Биною, чтобы укрепить его решимость. Теперь его просто распирало от гордости при мысли о том, что он оказался в самой гуще борьбы добра и зла, из которой — встав на сторону добра — он непременно должен выйти победителем. На карту сейчас было поставлено его человеческое достоинство.

— А совпадают ли твои взгляды в вопросах веры со взглядами «Брахмо Самаджа»? — спросил Пореш-бабу.

— Скажу вам откровенно, — ответил Биной после короткого раздумья. — Было время, когда я считал себя человеком религиозным. Я даже со многими ссорился по этому поводу, но теперь я убедился, что в вопросах веры я совершенный профан. И понял я это, познакомившись с вами. В моей жизни пока что еще не было случая, чтобы я почувствовал настоящую потребность в религии; не веря по-настоящему в ее необходимость, я до сих пор довольствовался принятой у нас религией и, давая волю воображению, упражнялся в софистике. Я никогда но ощущал потребности задуматься над тем, какая же религия истинна? И, собственно, интересовала меня не религия, а споры о ней. Чем труднее давалась победа в споре, тем больше я гордился такой победой. Я и теперь не могу с уверенностью сказать, станет ли для меня религия до конца истинной и необходимой. Несомненно одно: при благоприятных условиях и имея перед собой достойный пример, я со временем смогу разрешить для себя этот вопрос. И уж, во всяком случае, избавлюсь от унижения нести перед собой, как победное знамя, то, что в действительности противно моему здравому смыслу.

По мере того как он излагал Порешу-бабу свою точку зрения, доводы в защиту его теперешнего душевного состояния оформлялись, и скоро он заговорил с таким жаром, словно давно уже пришел к этому решению, заранее взвесив все «за» и «против».

Тем не менее Пореш-бабу настаивал, чтобы он повременил с окончательным решением, — и это дало Биною повод предположить, что Пореш-бабу, по-видимому, недооценивает твердости его намерений. Подобное предположение лишь придало ему упорства, и он опять стал твердить, что уверен в себе и что решение его непоколебимо. Ни тот, ни другой в течение всего разговора ни словом не обмолвился ни о Лолите, ни о возможной свадьбе.

В это время в комнату якобы по какому-то хозяйственному делу вошла Бародашундори. Покончив со своим делом, она собралась уже было уходить, так и не обратив на Биноя никакого внимания. Биной был уверен, что Пореш-бабу непременно окликнет жену и сообщит ей последние новости. Но Пореш-бабу не сказал ни слова, считая, что говорить об этом еще не время. Он хотел сохранить пока что все в тайне. Однако поскольку Бародашундори откровенно игнорировала его, Биной просто не мог выдержать такого отношения с ее стороны. Он догнал ее и в поклоне, коснувшись ее ног, сказал:

— Я пришел сообщить вам, что хочу вступить в «Брахмо Самадж». Я знаю, что недостоин, но надеюсь, что вы поможете мне подняться на должную высоту.

Выслушав его, пораженная Бародашундори медленно вернулась в комнату и села, вопросительно глядя на Пореша.

— Биной просит, чтобы я ввел его в члены «Брахмо Самаджа», — пояснил Пореш-бабу.

При этих словах сердце Бароды наполнилось гордостью победителя, но почему-то была в ее гордости и какая-то червоточина. Ей давно хотелось раз и навсегда проучить Пореша-бабу. Не раз заявляла она с уверенностью прорицательницы, что ее супруг когда-нибудь еще пожалеет о своем поведении. Раздраженная непоколебимым спокойствием, с каким он наблюдал бушевавшие вокруг него в Обществе страсти, она ждала возмездия, и теперь, когда, казалось, все должно наконец кончиться ко всеобщему удовольствию, Бародашундори не чувствовала безоблачной радости.

— Если бы вы сделали это сообщение несколькими днями раньше, — проговорила она напыщенно, — то вы могли бы нас избавить от многих неприятностей и унижений.

— Наши затруднения и унижения тут ни при чем, — заметил Пореш. — Биной желает вступить в члены «Самаджа», только и всего.

— И это все, чего он желает? — удивилась Бародашундори.

— Видит бог, я знаю, что причина всех ваших неприятностей и унижений кроется во мне! — воскликнул Биной.

— Вот что я тебе скажу, Биной, — сказал Пореш-бабу. — Подожди со вступлением в Общество, пока ты не уяснишь себе как следует, что это даст тебе. Я ведь не раз говорил, чтобы ты не предпринимал никаких шагов, чреватых серьезными последствиями, только потому, что считаешь себя обязанным помочь нам выпутаться из щекотливого положения.

— Это, безусловно, верно, — вступила Бародашундори. — Но лично я считаю, что он не имеет права сидеть сложа руки, после того как запутал нас всех.