В воздухе запахло анисовым леденцом.

Девочка вытянула губы трубочкой, и из них выскользнул не то камешек, не то орешек — прямо в середину цветка. Он тут же захлопнулся, и детские руки переместили моллюска в чаи с алой эмалевой инкрустацией по ободку.

Девочка снова улыбнулась — как видно, здешние дети совершенно не боялись пришельцев из чужедальних земель.

— И долго этот орешек будет превращаться в жемчужину? — не удержалась Таира.

— Два междымья, повелительница, — учтиво, но без смущения отвечала девочка.

— Сюда допускаются дети только из самых знатных семейств, — заметил Оцмар.

— Все верхние этажи башни заполнены мешками с жемчугом, и этого хватит, чтобы купить всех детей моей дороги. А этому строению не страшны ни разбойничий налет, ни небесный гром. Не говоря уж о пожарах и наводнениях.

— Надо будет попробовать иерихонские трубы, — не удержалась Таира. — Нет, нет, не обращай внимания — это я так, к слову.

Они повернули обратно. Мона Сэниа двигалась как заведенный механизм сокровищница князя ее ни в чем не убедила. Зато Таира с жадностью рассматривала стенные росписи, едва удерживаясь от того, чтобы не высказать свой восторг, — свято выполняла завет прабабули, утверждавший, что мужчин ни в коем случае нельзя перехваливать. И все-таки на очередном повороте тенистой галереи она не удержалась и вскрикнула:

— Шайтан меня забери — да ведь это Кукушонок!

Мона Сэниа словно очнулась, и глаза ее вспыхнули лиловым огнем: тонким черным угольком на побеленной стене были старательно выписаны два крэга, и если один из них был совершенно однозначно ее Кукушонком, то другой, юный и белоснежный, был ей совершенно незнаком. Но и это было не главное: в левом нижнем углу картины, запрокинув голову и указывая пальцем на диковинных птиц, поднимался по узорчатым ступеням не кто иной, как Юхани!

Он был изображен неотчетливо и, несомненно, старше своего возраста, словно художник увидел его в недалеком будущем, — но это был точно он!

— Но почему он темнокожий? — вдруг прошептала мона Сэниа.

— Это просто так кажется, у него белая рубашонка, и он на фоне белых облаков. Если бы все это было в цвете, то он был бы таким же, как мы с тобой! Оцмар, ты не помнишь, на кого было похоже это дитя — на вас или на нас?

Царственный художник честно покачал головой:

— Я рисовал так, как видел во сне, — смутно… Но точно помню, что меня поразило то, что на его руке — пять пальцев.

— Вот видишь, Сэнни, вот видишь! Это сбудется!

— А если — без нас?

— Как это — без нас? Крэгов на этой планете, кроме наших, не водится, значит, Юхани на Джаспере… или на Земле. А без нас ему туда просто не попасть. Это элементарно. Оцмар, ты гений, я не хотела тебе говорить, но художник ты изумительный! Хочешь на Земле персональную выставку?

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, делла-уэлла. Но идем, мне еще нужно отдать приказ солнцезаконникам, чтобы они отменили все молитвы, кроме просьбы найти вашего ребенка.

— У тебя, честное слово, золотое сердце, и что это тебя… — Она вовремя прикусила язык, потому что чуть было не ляпнула: «Что это тебя зовут Повапленным?» — Я хотела сказать — кого это они собираются просить?

— Солнце, делла-уэлла.

— А кому они молятся?

— Солнцу, делла-уэлла.

Они шли по бесконечной эспланаде между двух рядов молоденьких пирамидальных деревьев с кольчатыми стволами, и клонящееся к закату, но ни на йоту не опустившееся за все это время солнце освещало их сзади, и так же двигались перед ними их стрельчатые тени — Таира с Оцмаром рядом, мона Сэниа — чуть поотстав. Непонятно, как это получалось, но никто ни разу не перешел перед ними дорогу. Девушка оглянулась через плечо на тихрианское светило:

— Послушай, князь, а что, если ты разгонишь всех своих солнцепоклонников — они же дармоеды, молись не молись, а солнышко у вас все равно висит на одном месте.

— О нет, делла-уэлла, оно уходит, незаметно и неотвратимо, и ты права: все мои толпы жрецов совершенно бесполезны, потому что с незапамятных времен они молят солнце остановиться, но оно обреченно скользит к востоку, и все человечество Тихри — бесчисленные караваны, движется следом за ним.

Таира невольно подергала себя за мочку уха, к которому был подвешен колокольчик транслейтора, — да что за путаница с переводом терминов «восток» и «запад»? Поэтому последние слова князя как-то не сразу дошли до ее сознания.

— То есть наступают холода — вы откочевываете в теплые земли, это что-то там связанное с эклиптикой, но астрономия у нас только в одиннадцатом классе, я тебе объяснить не смогу…

— Нет, — прервал ее Оцмар, — мы не откочевываем. Мы все время движемся на восток. Всю свою жизнь. Солнце обходит нашу Тихри за восемь раз по восемь преджизней, даже чуть дольше, и бывает так, что человек в глубокой старости снова попадает в тот город, где он появился на солнечный свет. Поэтому все новорожденные отмечаются особым знаком на Прощальных Воротах, под которыми проходят караваны, покидая города.