— Сбрось свое рабское покрывало, делла-уэлла, чтобы тысячи светлячковых крыльев отдали свою золотую пыльцу твоему несказанно прекрасному, неприкасаемому телу…

Теперь она поняла, что это. Пушистые янтарные мотыльки были приклеены к длинному полотнищу заживо, И бесчисленное множество крошечных крылышек еще трепетало в бессильной попытке избежать медленного и мучительного умирания.

— Протяни хотя бы руки, делла-уэлла, — голос умолял, завораживал, подчинял, — и ты испытаешь дуновение нежности, которой не знала ни одна женщина мира!

Нежности? Она вскинула ресницы и словно впервые увидела неотвратимо приближающееся, чуть запрокинутое лицо. Его ярость, его жадность казались ей недавно безумными. Но сейчас она поняла, что по-настоящему сумасшедшей была эта нежность, безысходная, как смертная мука. Потому что такая нежность способна убить ради того, чтобы не причинить мимолетной боли.

В своей короткой жизни ей то и дело приходилось слушаться, подчиняться, делать что-то по указке и под диктовку — неизбежности школьных лет. Но никогда она еще не находилась в полной и безраздельной власти другого человека, а тем более — безумца. Она вскинула руки, скорее от брезгливости, чем от страха — терпеть не могла насекомых, даже бабочек, — и тут щекочущая, дрожащая поверхность коснулась ее кожи. Она взвизгнула и ринулась в сторону, совершенно перестав ориентироваться во всем этом хаосе мебели, чаш и цветов; комната вдруг стала гораздо меньше — в первую секунду ей снова показалось, что сдвигаются стены, но затем она увидела, что от настоящих неподвижных стен отделились какие-то ломаные полупрозрачные поверхности, и вот они-то и перемещаются, создавая вокруг нее что-то вроде лабиринта, одновременно реального и эфемерного, точно компьютерное построение.

— Сэнни, мой амулет, скорее! — крикнула она, оборачиваясь к тому углу, где стояло парчовое кресло. — Бросай!

— Я отдала… его… Рахихорду… — донесся из полумрака сдавленный голос, и Таира, вглядевшись, с ужасом увидела, что над креслом, в котором полулежала принцесса, медленно поднимаются, изгибаясь, не то змеи, не то кольчатые стебли.

— Держись! — крикнула она и ринулась на помощь, пытаясь обогнуть возникающие то тут, то там призрачные конструкции. Но они теснились на ее пути упрямо, словно по чьему-то расчету, и, чувствуя, что вырваться из их мерцающего хаоса — дело безнадежное, она поступила так, как делала всегда: пошла напролом. Упругие поверхности отбрасывали ее, но она билась всем телом, локтями, коленями, и неумело сооруженное сари слетело на пол, и гневный голос за спиной крикнул: «Довольно!» — и лабиринт растаял, но слепая ярость свободного существа, которое попытались заключить в клетку, не оставила Таиру, когда она в три прыжка преодолела оставшееся расстояние и голыми руками схватилась за то, что реяло над полулежавшей принцессой.

К счастью, это не были змеи — всего лишь золотые верёвки. Весь блистающий узор, которым была заткана обивка парчового кресла, волшебным образом ожил и, отделившись от своей основы, теперь легко подымался вверх, колеблясь и сплетаясь в тонкие шелково-золотые жгуты. Один из них уже опутал ноги моны Сэниа, не давая ей подняться с кресла, другой ее опоясал, прижимая руки и туловище к спинке. Остальные нити, завитки и обрывки тесьмы колыхались, словно отыскивая друг друга, возле шеи. Таира рванула их на себя, но порвалось лишь несколько ниточек, а все остальное ускользало с леденящим шелестом…

— От моего Кадьяна не укрылось, что перед тем, как совершить таинство исчезновения, твоя сибилла обязательно делает один шаг, — прозвучал за спиной голос Оцмара. — Теперь она лишена этой возможности и не отнимет тебя от меня…

— Ну, это мы посмотрим, — скрипнула зубами Таира, нашаривая под плащом принцессы неразлучный десинтор. — На боевом?

— Д-да… только… — Мона Сэниа, похоже, задыхалась.

— Куда уж тут только!

Она хорошо стреляла — не раз, когда нужно было влепить какой-нибудь занемогшей зверюге ампулу со снотворным, отец брал ее с собой в заповедник. Но сейчас привычное оружие было ей не по руке, и топкий жужжащий луч разряда, которым она с остервенением косила парчовые удавки, чуть было не опалил лицо связанной женщине. Наконец все ожившие охвостья, реявшие над креслом, валялись на полу, но с теми, которые уже держали мону Сэниа, было труднее. Таира попыталась подсунуть под тонкие путы ладонь — не проходила. Жечь прямо по телу было невозможно. И угораздило же ее снять свои замшевые лосины, на поясе которых всегда висел охотничий нож! Она в ярости оглянулась, прикидывая, из какой драгоценной вазы получатся осколки поострее, — и почувствовала на своем лице горячечное дыхание.

— Не подходи! — запоздало крикнула она, отскакивая назад.

Он шел прямо на нее, торжественно и медленно, как подходят к награде, которую уже никто не сможет отнять. Дикарская, варварская радость была еще более безумна, чем его жадность, его страсть и его нежность.

— Не подходи!

Он засмеялся, продолжая надвигаться на нее, и в этом смехе уже не было ничего от нормального человека — только удовлетворенное вожделение людоеда.

— Не подходи!!! — А вот и стена под голыми лопатками. — Не подходи, все равно не будет по-твоему!

— Будет! — крикнул он с такой силой, что в ответ зазвенели все серебряные раковины фонтанов. — Будет, делла-уэлла!

Словно сбитая с ног его криком, она сползла на пол, Царапая лопатки по неровностям стены. Теперь отступать было уже некуда. Высокие чешуйчатые сапоги отгораживали от нее весь остальной мир. Ну что, цепляться за его ноги, молить о пощаде?

Мягким движением Оцмар опустился перед ней на колени. Лицо его было теперь так близко, что она могла бы пересчитать трещинки на пересохших губах.

— Это будет, делла-уэлла, — прошептал он, едва шевеля этими помертвелыми от ожидания губами. — Здесь. Сейчас.

И тогда она вскинула десинтор и нажала на спуск.

…Она открыла глаза, когда затихло жужжание десинторного разряда, видно, сели батареи. Оцмар лежал перед нею в неловкой позе, не успев встать с колен. Таира вытянула шею, тревожно оглядывая его, — в полумраке его темно-зеленая одежда казалась черной, и на ней ничего не было заметно. Но вот на полу… Дура несчастная, раньше надо было жмуриться — тогда, может быть, и удалось бы промахнуться!