Шрифт:
— Вот… видишь… — прошептал он с трудом, и с каждым его словом крошечный черный фонтанчик выбрызгивался откуда-то из плеча, — все сбылось… по-моему.
Она затрясла головой, хотя совсем не поняла его слов; почему-то больше всего ее сейчас удивляло, что кровь у него почти черпая, а ведь это артериальное кровотечение, перебита плечевая артерия, и каждая минута дорога.
— Помогите! — закричала она. — Кто-нибудь! Помогите!
Раздался протяжный скрип, и из-за спинки парчового кресла поднялась приземистая фигура и не спеша двинулась к ним. Кадьян. Таира вскочила, метнулась ему наперерез, вцепилась в рукав:
— Скорее! Его нужно к анделисам! Они помогают, они воскрешают даже мертвых…
— Нет, — донеслось сзади еле слышно, но твердо. — Здесь. Если… если анделисы… оживят… в другой раз мне… может… и не посчастливится…
Таира оцепенела — только сейчас до нее начал доходить смысл его слов. Так, значит, вот этого он и хотел здесь и сейчас? Кадьян осторожно освободился от ее пальцев, почтительно поклонился, косясь на голубую звезду, и, прихрамывая, направился к своему князю. Поднял его легко, так же неторопливо перенес на кровать. Замер, словно ожидая чего-то, хотя чего тут еще было ждать? Потом с каким-то нечеловеческим бесстрастием произнес:
— Ты умираешь, Полуденный Князь.
Эти слова словно разбудили Оцмара:
— Да. Город этот… сжечь. Он… не нужен. То, что ты принес сюда… по моему приказу, — в Берестяной… колодец… это и будет жерт… — он закашлялся, захлебываясь кровью, — жертвенным даром… солнцу.
Кадьян поклонился и отступил на шаг. Господи, да неужели они все так и дадут ему умереть? Таира на цыпочках приблизилась к высокому ложу, положила руки на закапанное кровью покрывало. Еще более истончившееся за эти несколько минут лицо обернулось к ней:
— Я сейчас сделал тебе… последний подарок, делла-уэлла… я спас тебя от самого… самого страшного горя… в твоей… жизни…
Она ткнулась лицом в покрывало, чтобы вытереть слезы:
— Зачем ты все это подстроил? Зачем, Оцмар? Ведь я могла бы полюбить тебя… — И в этот миг она верила тому, что говорила.
— Но тогда ты не смогла бы убить меня, делла-уэлла… — произнес он с неожиданной силой, и лицо его начало угасать, — Будь благословенна… неприкасаемая…
И тогда она поняла, что еще должна сделать.
— Дай нож, Кадьян! — приказала она, царственным жестом протягивая раскрытую ладонь в его сторону и не сомневаясь в исполнении своей воли.
Холодная рукоятка коснулась ее. Нож был заточен на славу — густые пряди ее солнечных волос сыпались на постель, едва лезвие касалось их; она собирала их горстями и осторожно укладывала на подушке вокруг головы Оцмара, осеняя ее золотым нимбом, на костенеющие сжатые руки, на невидимое пятно крови, напитавшей одежду. Кадьян стоял поодаль, ждал — не осуждающе, не насмешливо, не покорно.
Просто терпеливо и безразлично.
— Все, — устало проговорила Таира. — Идем отсюда. Сейчас развяжем…
И осеклась. На том месте, где только что возвышалось парчовое кресло, ничего не было.
XV. Кто?
— Как ты посмел? — крикнула Таира, ничуть не сомневаясь, чьих это рук дело.
— Я выполнил приказ моего князя, властительница Будур.
— Я тебе не Будур! Сейчас же верни ее обратно!
— Она на пути в Берестяной колодец, и повернуть обратно на этой дороге нельзя.
— Это еще почему?
— Узко, — коротко ответил он.
Как ни странно, по этому простому объяснению она поверила.
— Что же делать? — спросила она растерянно, мгновенно превращаясь в маленькую девочку.
По комнате, еле слышный за капельной немолчной мелодией, прошел неуловимый шелест.
— Выполнять волю покойного князя.
Кадьян, почти не нагибаясь, подцепил длинной, как у гиббона, рукой пару светильников и ловко швырнул их прямо на постель. Таира укусила себя за палец, чтобы не закричать, — разлившееся по покрывалу масло вспыхнуло бездымным огнем, подбираясь к еще не остывшему телу. Кадьян двинулся в обход всей комнаты, опрокидывая светильники ногами или швыряя их в занавеси и гобелены.
В треске разгорающегося — пожара снова послышался шелестящий шепот.
— Что это? — вскрикнула девушка.
— Это голос покойного князя. Он велит беречь тебя… И ей почудилось, что нежный голос одним дыханием, почти беззвучно заканчивает: «…тебя, делла-уэлла…»
— Возьми свое платье, владычица нашей дороги, — голосом, до тошноты равнодушным, сметающим любое волшебство, посоветовал Кадьян. Это безразличие было до того заразительно, что она чуть было не возразила, что на пожаре один черт — что в платье, что голой; по с горящей постели послышался легкий треск — это занялись тихим пламенем ее собственные золотые волосы, и бессознательный, животный ужас перед огненной стихией погнал ее к окопному проему.