– Он упомянул Камейдо, госпожа, уже… после.

– Ага. И больше ничего?

Онджин немного подумала, сморщив лоб, но даже эти морщины не портили ее потрясающую красоту.

– Нет, госпожа.

– Хорошо, – Дзуку погладила ее по щеке. – Можешь идти.

Грациозно поднявшись, Онджин удалилась легкой походкой. Когда соджи задвинулось за ней, Дзуку заметила:

– Хороша, верно?

Оками кивнул.

– Если у нас будет время, мы сегодня еще вернемся, чтобы самим убедиться.

Его глаза блестели в неярком свете.

– Я буду рада, Оками.

– Спасибо.

Женщина склонила голову.

– Ваше присутствие делает честь этому заведению.

Они снова вышли на шумную улицу. Оками свернул направо, потом еще раз направо, и они оказались на небольшой рыночной площади. Сразу за площадью начинался сад, протянувшийся примерно на две сотни метров; в основном здесь росли корявые сливы. Среди деревьев виднелись два небольших чайных домика с покатыми крышами и с открытыми стенами со стороны сада, огибавшего их домики полукругом с юга и запада. По саду были разбросаны широкие деревянные скамейки, на которых сидели люди. Большинство из них что-то писали.

– Камейдо – сад литераторов Эйдо, – пояснил Оками. – Сюда приходят поэты и драматурги, чтобы черпать вдохновение от мудрости этих древних слив и чтобы отвлечься от городской суеты.

Оками заговорил с хозяином чайного домика, но тот сам только что появился здесь, а дневная прислуга ушла на ужин. Он предложил им чаю.

Они стояли на ступеньках, попивая чай из фарфоровых чашечек. К ним подошел молодой человек, высокий и худой, с яркими черными глазами и улыбчивым чувственным ртом.

– Вы ищете Азуки-иро? – В его голосе явственно звучали металлические нотки.

Оками кивнул:

– Да.

– Вы – сасори?

Оками, казалось, слегка опешил от такой – слишком прямой – постановки вопроса.

– Вовсе нет.

– Тогда у меня нет причин говорить вам…

– Вы сами к нам подошли.

Молодой человек огляделся с несколько озадаченным видом.

– Да, подошел. Я думал, вы, может быть, захотите послушать стихотворение, которое я…

– Послушать ваше…

Но Ронин сжал руку Оками.

– Я хотел бы послушать стихотворение.

Он отпустил руку буджуна только после того, как почувствовал, что мышцы Оками расслабились под его пальцами.

– Чудесно!

Молодой человек заглянул в листок рисовой бумаги и вскинул голову:

И наступает утро.

Просыпается ворон,

еще усталый.

– Ну как?

– А я еще думал, что я как поэт никуда не гожусь, – буркнул Оками себе под нос.

– Что это означает? – спросил Ронин.

– Я сасори, – сказал молодой человек. – Скоро сасори развернут крылья и отправятся в свой ночной полет, забрав с собой то, что им принадлежит. Больше нам не придется жить на этом маленьком, скудном острове. Скоро богатств хватит на всех жителей Ама-но-мори, буджунов и иноземцев.

– Хватит! – окликнул Оками.

На этот раз Ронин даже и не попытался его остановить. Буджун схватил поэта за грудки. Листок упал на землю.

– Больше я этого слушать не буду. Если вы знаете, где сейчас куншин, вам лучше об этом сказать!

Молодой человек покосился на Ронина, и тот безучастно заметил:

– Думаю, он говорит серьезно. Лучше скажите, вам будет спокойнее.

Поэт перевел взгляд на Оками, который еще сильнее потянул за отвороты его халата. Ткань начинала трещать.

– Сегодня у Асакусы представление ногаку, – выдавил он. – Возможно, там вы его и найдете.

Большой фонарь из промасленной бумаги, качнувшийся на ветру, издал осуждающий звук. Ржанки скрылись за вишневыми деревьями. Верхушка Асакусы уже утонула в лазоревом бархате ночной темноты.

Последние посетители Камейдо скрылись за широкими деревянными дверями алого здания. Мощеный двор опустел.

Оками подошел к Ронину.

– Пора.

Они прошли через двор мимо качающихся вишен.

– Асакуса – самый известный на Ама-но-мори театр ногаку.

– Ногаку – это пьесы? – уточнил Ронин.

– Вроде того.

Они вошли внутрь. Полированная деревянная сцена занимала большую часть пространства. Перед ней, тремя ступеньками ниже, проходила полоса грубого гравия метра три шириной, за которой начинались полированные зрительские ложи с низенькими стенками.