Вероятно, мне следует сказать здесь, что распознать в двух индейцах закадычных друзей — дело трудное. Они являются друзьями, если понимают друг друга с полувзгляда. Если они друзья, они одна команда и понимают друг друга без всяких слов.

Жемчужные острова очень красивы. Возможно, я уже говорил это. Там живут индейцы, но мы так и не узнали, к какому племени они принадлежат. Они прятались от нас и в течение нескольких часов покидали любой остров, на который мы высаживались. Сперва я решил, что в прошлом им крепко досталось от испанцев, и, вероятно, так оно и было. Позже до меня дошло, что, возможно, им равно крепко досталось от ребят вроде нас. Индейцы знали, что у белых людей есть ружья и что многие белые готовы стрелять в них просто тренировки ради. Больше им ничего не нужно было знать. Когда последний наш корабль прибыл к Жемчужным островам, мы тронулись в путь.

Если бы я взялся рассказывать обо всех событиях, приключившихся в ходе нашего плавания на юг, я бы никогда не закончил. Наша политика заключалась в том, чтобы грабить только крупные и богатые суда и не захватывать никаких городов, даже самых маленьких. Мы неукоснительно соблюдали эти правила на всем пути к Магелланову проливу и еще долгое время после того, как его миновали. При возможности мы пополняли запасы воды в необитаемых местностях. Когда такой возможности не имелось, мы представлялись английскими купцами, прибывшими сюда торговать, и выменивали или покупали припасы. Мы поступали так, чтобы никто не забил тревогу, а вовсе не потому, что мы исправились. Мы нуждались в воде и провизии и не хотели неприятностей.

Люди, не ходившие в такое плавание, охотно болтают о прохождении мыса Горн. Пройти мыс Горн значит обогнуть южную оконечность Южной Америки. При прохождении мыса Горн хорошо то, что там много места для маневров. Когда вы проходите между мысом Горн и ледяными полями, по обе стороны от вас остаются огромные пространства серой воды. Плохо же то, что вам приходится делать крюк в многие сотни миль, а самое скверное там — это айсберги. В проливе условия плавания еще хуже, во всяком случае нам так показалось. Лед, шторма и встречные ветра. У нас с Новией вышла крупная ссора; она сказала, что убила бы меня, если бы у нее остались силы, а я сказал, что убил бы ее, если бы у меня остались силы. Через пару минут мы уже обнимались, я смеялся, а она плакала.

Еще через пять минут мы забыли, из-за чего поссорились. Дело происходило на палубе, которая, казалось, твердо вознамерилась сбросить нас обоих в море.

В проливе не обошлось без потерь. Кто сорвался с вант, кого смыло за борт. Мне следовало бы знать, скольких человек мы потеряли и как их звали, но я не знаю. Все происходившее напоминало кошмарный сон наяву. Человек шесть, наверное. Или восемь.

Если корабль четыре раза входил в пролив и трижды был отнесен ветром назад (как случилось с нами), Тихий океан кажется людям раем. Все на борту ожидают новых штормов. Все ожидают кораблекрушения и видят обломки погибших кораблей на скалах. По ночам на Терра-дель-Фуэго (Огненной Земле) горят костры, и все знают, что костры разожгли индейцы, которые следуют за кораблем в надежде поживиться добычей, когда он разобьется. Это холодный ад.

Однажды утром солнце восходит над другим морем и озаряет иное небо. Шторма прекращаются. Дует легкий теплый ветерок. Голубое море, голубое небо, и на суше далеко впереди вздымаются голубые горы — такие высокие, каких никто на борту и представить не мог: горы, подобные могучим стенам, построенным великанами.

Влажные постельные принадлежности и влажная одежда расстилаются или развешиваются для просушки везде, где только можно. Брам-стеньга поднимается и устанавливается на место, и на ней снова реет испанский флаг. Свободные от вахты люди не спеша завтракают на палубе, шутят и поют.

И Новия, очаровательная Новия со своими темными глазами и обезоруживающей улыбкой протягивает мне мою гитару, о которой я почти забыл. Я с широкой ухмылкой начинаю бренчать веселую мелодию, вся команда разражается радостными возгласами, и вскоре Пат-Крыса принимается пиликать на своей скрипке. Новия кружится, юбка, надетая впервые за много месяцев, разлетается вокруг мелькающих ног, и тонкие белые пальцы часто щелкают, точно шутихи, точно маленькие кнуты, вместо кастаньет, которых у нее нет.

Красный Нож стучит по пустой бочке двумя кофель-нагелями. Худас поет, притопывает и приплясывает. Большой Нед кружится с Азукой в бешеном танце, которому, видимо, научился в Порт-Рояле, ибо в нем нет ничего африканского — или просто я не знаю такой Африки. Моя гитара, скрипка О’Лири, барабан Красного Ножа, танец Новии — и босые ноги пятидесяти самых крутых парней из всех, какие когда-либо спускали судно на воду, отбивают матросскую чечетку на палубном настиле.

«Выходи в круг, Джек!» — кричу я, и Джек козыряет мне, не сбиваясь с частого ритма. Боже, Боже мой!..

Возможно, когда-нибудь, на Небесах, Ты позволишь мне…

Седельные острова находятся недалеко от побережья Эквадора. Ко времени, когда мы добрались туда, на борту у нас уже началась цинга и запасы воды иссякали. Острова славятся огромными черепахами. Мы с наслаждением поедали черепах, морских ящериц, размерами не уступающих крокодилам, дикую репу и прочие зеленые овощи. (Там также водятся тюлени, но мы питались тюлениной в проливе и больше нам не хотелось.) Берега этих благословенных островов почти такие же голые и пустынные, как берега всех островов, которые мы видели в проливе, но горы в удалении от моря покрыты буйными зелеными джунглями и оглашаются сладостной музыкой бесчисленных водопадов. Говорят, две недели на берегу излечивают любую цингу, и капитан Берт твердо решил задержаться на островах по меньшей мере на две недели, чтобы напасть на испанские галеоны у Кальяо со здоровыми людьми на исправных кораблях. Я был целиком и полностью за, и, думаю, все остальные капитаны тоже.