– Погодите, погодите, там проход, – он начал протискиваться между мешками и батареями, толкнул рукой стену и…

Дверь скрипнула – на этот раз не железная, а деревянная.

Они вышли и очутились на лестничной площадке – прямо по курсу выкрашенная зеленой краской труба мусоропровода. Дверь располагалась за этой трубой. На площадке – старый велосипед и две детских коляски. Шахта лифта, забранная сеткой.

Катя огляделась и внезапно поняла, что уже видела и эти стены, и этот лифт, и те вон ящики почтовые.

– Ну вот, что и требовалось доказать, – Гущин, тоже узнавший место, повел рукой. – Вот как этот черт… этот маршал-донжуан сюда приходил инкогнито, – он сделал ударение на предпоследнем слоге. – «Генеральский» дом, дери его за ногу… А дверка-то, – он обернулся, – тут ведь все оштукатурено было, а штукатурку кто-то содрал, причем совсем недавно.

Катя прислонилась к трубе мусоропровода. Подземный ход из спецзоны в этот дом… и они только что нашли его, но… не может быть такого, чтоб об этой двери, о подвале и спуске по винтовой лестнице никто из жильцов не знал, это ведь строили всё вместе тогда…

И снова Елистратов, точно угадав ее мысли, обернулся к своим подчиненным.

– Так, вы тут на площадке, а мы поднимемся наверх. Федя, на каком этаже та старуха живет, Искра, напомни мне?

– На пятом, – ответил Гущин.

Пошли к лифту. Начали смотреть нумерацию квартир на почтовых ящиках, и оказалось…

– Это не здесь, это в другом подъезде, – сказал Гущин.

Вышли на улицу во двор, уже полный вечерних теней. И снова Катя огляделась: вон тот подъезд, в котором живет Сорокина, а этот… возле этого тогда стояла машина Марка. И сам он вышел отсюда, именно отсюда…

– Не воняет от нас? – в лифте Елистратов потянул носом. – Да вроде нет. А то сразу смекнет старуха, откуда мы.

Поднялись на пятый этаж, позвонили в дверь.

– Кто там?

– Искра Тимофеевна, откройте, пожалуйста, милиция.

Старуха Сорокина открыла дверь на цепочке.

– Опять вы? Ко мне?

– Один срочный вопрос возник, – Елистратов старался говорить своим обычным тоном. – Специально вот приехали с вами посоветоваться.

– Ну что же, проходите, я, правда, уже прилегла.

Они вошли. Искра Тимофеевна Сорокина встретила их снова в ситцевом халатике – на этот раз в другом, розовеньком, пестреньком, удивительно шедшем к ее седой шевелюре.

– Ой, откуда ж вы такие? – она всплеснула руками.

– Операция в районе, задержание особо опасного преступника, – соврал Гущин басом. – Просим прощения за вид. Но, правда, дело срочное.

– Да пожалуйста, пожалуйста, только вот я подумала по старой своей лагерной привычке… Время-то позднее, одиннадцать. Раньше как раз по ночам приходили забирать, арестовывать… и с обыском тоже…

– Можем мы пройти на кухню, присесть, передохнуть? – спросил Елистратов.

– Да пожалуйста, пожалуйста, – Сорокина смотрела на них с любопытством, и Кате показалось, что все их ухищрения ни к чему, что она все понимает или догадывается.

– Искра Тимофеевна, вы тут в этом доме дольше всех живете, – сказал Елистратов. – И знаете, наверное, все про этот дом… Так где, вы говорили, располагалась квартира балерины Маньковской?

– Там, – Сорокина махнула сухонькой ручкой на противоположную стену. – Там же, где и наша прежняя квартира… папина… В бельэтаже, это на третьем этаже, а идти надо через тот, другой подъезд.

– Мои сотрудники дом в прошлый раз осматривали. Там в подъезде на лестничной площадке первого этажа дверь за мусоропроводом.

– Так это в подвал, там должно быть все закрыто и опечатано… За мусоропроводом… нет, постойте, это дверь в бомбоубежище ведет.

– В бомбоубежище?

– Ну да, в старое бомбоубежище. Сейчас-то там все забито, заколочено.

– И вы во время войны туда спускались? – спросила Катя.

– Я нет, никогда, и мама моя тоже… Нас же сюда выселили, в эту конурку, идти через двор… и потом мама говорила, если дом рухнет от прямого попадания бомбы, то из подвала никто не выберется. Нет, мы не спускались, мы даже в метро во время ночных налетов не ходили. Другие жильцы – возможно, да у нас тут почти все семьи в эвакуацию уехали, дом практически пустовал.

– А потом этим самым ходом в бомбоубежище кто-нибудь пользовался? – спросил Елистратов.

– Да откуда ж мне знать? Наверное. А впрочем, зачем?

– А у вас не возникала мысль о том, что в те далекие годы, когда к Августе Маньковской приезжал ее поклонник, он мог пользоваться…

Катя не договорила, Гущин пребольно наступил ей на ногу – молчи!

– Он мог пользоваться… чем? – старуха смотрела на них остро.

Повисла неловкая пауза.

Потом Сорокина усмехнулась.

– Ну, вам видней, господа… вам видней, товарищи…