Шрифт:
Я здесь… я вернулся… я совсем уже рядом… сейчас вы узнаете меня…
И вдруг разом стихло.
Катя прижалась к Гущину. Такого ужаса она не испытывала никогда. Нечеловеческий… да, они все говорили правду, чистую правду… нечеловеческий… такие звуки человеческое горло издавать не может.
Они стояли у стены – очень бледный Елистратов, Гущин – лица его Катя не видела в этот момент (может, и к лучшему, меньше разочарований) и…
– Тихо, замерли, – шепнул он Кате.
В тишине, окутавшей их как ловчая сеть, послышались шаги. Однако свет на первом этаже универмага был такой, что ничего толком в дальнем конце торгового зала нельзя рассмотреть.
Гущин сделал знак – направо и вниз. Катя вглядывалась в сумрак – там лестница в подвал, там химчистка, ларьки и двери, запертые на ключ.
Шаги, шаги, шаги…
Гущин и Елистратов двинулись вперед на звук этих шагов. Катя осталась на месте. Ну что же ты, как там тебя… светлая охотница с колчаном, полным стрел… давай, даже часы вон твердят, что твое время настало… Но она не могла заставить себя.
Страх… древний… первобытный… такой осязаемый… живой… мертвый… мертвый…
Шаги, шаги – быстрые, удаляющиеся, потом что-то клацнуло…
– Я вижу его, давай за ним!
Голос полковника Гущина громыхнул, казалось, на весь торговый зал и… разрушил чары.
– Стой, буду стрелять!
Катя сорвалась с места – мимо ювелирного прилавка, мимо столов с выставленными чайными сервизами, мимо лестницы – и вниз… Тут темно, только там, в том конце мечутся, шарят по стенам пятна карманных фонарей.
– Стой, не уйдешь!
Свет… Вот он вспыхнул – яркий четырехугольник света на фоне тьмы… Катя не сразу поняла, что там просто распахнулась дверь и это свет от ламп, горящих под потолком…
Она увидела три фигуры – одну в чем-то темном… Гущин и Елистратов настигли ее… удар… крик боли… кто-то бешено сопротивлялся, дрался насмерть, но они повалили его на пол.
И снова стало темно, как в могиле.
– Все, я держу его!
Катя не узнала голос Елистратова – задыхающийся, свистящий.
Не узнала, потому что звук, возникший вновь и, казалось, усилившийся стократно, лишил ее возможности что-либо соображать, осознавать.
Гущин ударом ноги снова распахнул захлопнувшуюся дверь подсобки. Небольшое помещение словно вибрировало.
Потрясенная Катя увидела на столе… она не поняла, что это такое в тот момент – светящаяся панель, зеленый огонек… черные коробки динамиков…
Гущин сбросил один из них на пол, и звук сразу как-то смешался, осел…
Вой, сверлящий уши…
– Выруби это! Ну? Выруби сейчас же, я кому сказал! – Елистратов рывком втолкнул в помещение подсобки того, кого он держал.
Это был Алексей Хохлов – с ссадиной во всю скулу, с разбитой губой.
Глава 49
КОШМАРЫ
Ева Комаровская осторожно открыла дверь в комнату племянника. Ей показалось, что он кричал во сне.
Феликс пошевелился.
– Тихо, тихо, это я, – Ева потянулась к кнопке ночника. Мягкий свет – маленькое пятно.
Она присела на диван рядом с Феликсом, положила руку ему на лоб.
– Нет температуры?
– Нет, я тебя разбудил, тетя?
– Я еще не заснула, что-то не спится, слышала через стенку, как ты ворочался, потом затих… а после… что, снова кошмар?
– Я не знаю, – Феликс прижался щекой к ее ладони. – Не уходи, посиди со мной.
– Уж и не знаю, как лучше… Когда ты по ночам в этой вашей обсерватории… я волнуюсь, конечно, дома ведь не ночуешь… Или вот так, когда ты дома… и кричишь во сне.
Она смотрела в черный квадрат окна.
– Что хоть снится-то? – спросила она после паузы.
– Я все пытаюсь найти одно место… там во сне, то есть я его вижу… но я все хочу его найти, узнать… Может быть, какой-то знак, указатель… какую-то примету, по которой можно найти, пойти туда и…
– И что? Это же всего лишь ночной кошмар, – Ева покачала головой. – Наши ночные кошмары… Знаешь, мне тоже они раньше снились, когда я была такой, как ты… а потом я сказала себе: это только сны, – и все закончилось.