– Я ее смонтировал сам. Звуковой фон синтезировал, мне нужен был максимальный эффект, чтобы они боялись, чтобы поверили, – Хохлов смотрел в пол.

– Аппаратура дорогая, – заметил Гущин. – Японская, не одну тысячу долларов стоит. Где деньги-то взял?

– У мадам.

– У Ольги Краузе?

– У старухи, – Хохлов усмехнулся. – Она добрая баба, щедрая… хотела, чтобы я прилично выглядел, чтобы соответствовал ей, так сказать… Она никогда не скупилась.

– И ты этим пользовался. А почему иногда эти твои «звуковые эффекты» даже на улице в соседних домах люди по ночам слышали, пугались?

– Это я просто не рассчитал, я динамики рассредоточил по залам… Там дистанционное управление… я опробовал систему и звук… Это же звук… Там надо громкость отладить, все рассчитать.

– Итак, ты закрывал и сдавал универмаг на охрану, а потом…

– А потом иногда возвращался ночью туда через бомбоубежище. Я искал, я все там обыскал, других спусков через подвалы нет и в подвалах никакого гаража. Внизу только туннели, лабиринт… ветка метро… Не знаю, я не думаю, что он… отец Вероники специально нас обманывал… наверное, с головой у него было уже что-то не в порядке…

– А ты тоже это заметил, сынок? – вкрадчиво спросил Елистратов.

И по его интонации Катя (слушавшая этот поразительный допрос и уже почти готовая поверить Хохлову) поняла, что сам Елистратов не верит парню ни на вот столько!

Хохлов поднял голову.

– Ты тоже это заметил? – повторил Елистратов.

– Что?

– Что Ванин – сумасшедший. Маньяк, на счету которого три, а может, и четыре жизни.

– Вы о его приятелях-инкассаторах, тех, с которыми он украл машину?

– Я о женщинах, которых он убил в универмаге в июле восьмидесятого года. Разве об этом он тебе не рассказывал, сынок?

– Нет, – Хохлов внезапно побледнел.

– Неужели не рассказывал? Не хвалился во всех подробностях, не описывал, как он это сделал… как убивал… Про кровать и помаду, про иголки…

– Нет!

– Про надпись на зеркале!

– Он мне ничего не говорил! Об этом речи не было!

– А о чем… о чем шла речь? – тон Елистратова, до этого оглушающий и какой-то плотоядный… «крокодилий» (так показалось Кате), снизился до шепота. – О чем у вас шла речь?

– Только о машине… об инкассаторской машине и гараже, клянусь вам!

– А я тебе не верю, сынок. Электропроводка… тут ты сказал правду, хороший электрик много чего может понять по тому, куда ведет проводка… И твой покойный тесть тогда, в восьмидесятом, увидел, куда она ведет, нашел тайный ход. И после той ночи убийств он покинул универмаг через тот лифт. И он поделился с тобой… он рассказал… порой так хочется поделиться с кем-то, а особенно перед смертью, рак – страшная болезнь… Ну а ты, ты все это выслушал и запомнил. Запомнил, ведь правда?

– Нет, я прошу вас! Ну скажите же ему… – Хохлов обернулся к следователю прокуратуры, но тот только склонился над бланком допроса.

– Ты все запомнил, все детали… Может, сначала ты и не хотел ничего такого, но обстоятельства сложились так… Эта уборщица Гюльнар – она же оставалась с тобой в здании, она застукала тебя, да? Там, в подсобке, когда ты возился со своей аппаратурой, когда хотел еще больше напугать этих ваших куриц-продавщиц… Она застукала тебя, и ты убил ее. А потом вспомнил, что тебе говорил Ванин, и решил сымитировать по полной…

«Стоп, – подумала Катя. – Куда это вдруг загнул полковник? Убийство уборщицы стало по счету вторым, первой-то убили Ксению Зайцеву!»

Но Елистратова вела его собственная железная логика.

– Там у нас в розыске в кабинете Вероника Петрова, – сказал он Хохлову. – Ты фактически признался, что она – твоя сообщница. Девчонка она неопытная, такая хитрить долго не сможет. Я уже сказал – у нас два убийства и куча улик против тебя. Так что не тяни ее за собой туда. Десяток лет в тюрьме… знаешь, какими женщины выходят оттуда?

Хохлов молчал.

– Ну как пожелаешь, – сказал Елистратов. – Так, Петрову сюда, в следственный на очную ставку!

– Не надо. Отпустите ее. Я ему поклялся… ее отцу, беречь ее, – Хохлов не смотрел на них. – Это все ради нее… чтобы она была счастлива… Пишите: я один все сделал. Она ни при чем. Она ничего не знала. Это я один… Я их убил, я сознаюсь.

– М-да, ничего не скажешь, умеет МУР работать, – резюмировал полковник Гущин, когда они с Катей вышли через КПП на улицу Петровку.

Утро давно закончилось, и день уже стоял в зените.

– Полный триумф, Федор Матвеевич.

– Да уж… Дожали молодца как прессом. Признание – царица доказательств. Давай в кафе где-нибудь здесь пообедаем?