— А если не останутся?

— Тогда на очереди Адония. Но с чего бы им не остаться целыми? Ты что это задумала, лисичка?

— Сделаю фигурки и стану втыкать в них иголки.

— Вот только попробуй!

Обоих моих сыновей смело с лица земли с такой ошеломительной и чудовищной окончательностью, что мне и поныне приходится одергивать себя, воздерживаясь от вывода, что Вирсавия, возможно, все-таки попробовала. Амнон прислал сказать, что болен. Люди, я слышал, способны повреждать чужое здоровье посредством иголок, булавок, порошков от насекомых и прочих ухищрений черной магии — ну и еще, конечно, ядов. Однако Амнон, как впоследствии выяснилось, сжулил — и стало быть, Вирсавию винить не в чем, — он обвел меня, доверчивого дурня, вокруг пальца, чтобы я прислал мою невинную дочь Фамарь, его единокровную сестру, в дом его, в его беспощадные лапы. Даже Вирсавия, со всей ее двуличностью, со всеми булавками и иглами, какие только есть на белом свете, не смогла бы додуматься до такого сценария. Так что при всей моей готовности ухватиться за любое — не бросающее на меня тени — объяснение череды событий, повлекших распад моей семьи, Вирсавию приходится оправдать. Все кругом были виноваты, ибо каждый из нас — Амнон, Авессалом и я — внес свой весомый вклад в ожидавшие нас жестокие кульминации, а в итоге и Амнон, и Авессалом пали от меча.

Поскольку Фамарь, сестра Авессалома, была очень красива и девственна, Амнону казалось трудным что-нибудь сделать с нею, прибегнув к обычному ухаживанию. Между тем Амнон внушил себе, будто его томит и терзает любовь к Фамари. Красивый, праздный и избалованный Амнон, мой первенец, был из тех молодых людей, что воспринимают самый пустяковый свой каприз как неотложнейшую нужду, а любой отказ как сокрушительное несчастье, слишком мучительное, чтобы его снести. Вот он и состряпал бессовестный план, который позволял ему взять Фамарь силой, а я попался на его притворную болезнь, как на крючок, заглотнув оный вместе с лесой и грузилом. Амнона сечь надо было, а я его щадил и тем испортил; пощадив же его вторично, я подготовил почву для событий гораздо худших. Возможно, оно мне и поделом. До истории с Амноном и Фамарью мы с Авессаломом жили душа в душу, а после нее раздорам нашим не было видно конца, пока Иоав не вонзил три стрелы в сердце висящего на дубе Авессалома, и не поразил его, и не бросил прямо в лесу в грязную яму как животное, не заслуживающее нормальных человеческих похорон. От смерти, как говорится, не открестишься.

— Прошу тебя, — сказал мне Амнон, когда я пришел навестить его, сына, приславшего сказать мне, что он заболел, — пусть придет Фамарь, сестра моя, чтобы заботиться обо мне.

Он лежал в постели и выглядел очень больным.

— Это, наверное, вирус.

Амнон кивнул, подавленно и слабо.

— Пусть придет Фамарь, сестра моя, и испечет при моих глазах лепешку, или две, и я поем из рук ее, и мне станет лучше.

Какой же родитель откажет сыну в подобной просьбе? Амнон и Фамарь вместе играли, когда были детьми. В доме полным-полно слуг, значит, с глазу на глаз они не останутся.

— Пойди в дом Амнона, брата твоего, — вернувшись домой, сказал я Фамари, — и приготовь ему кушанье. Он заболел, лежит в постели и просит, чтобы ты побыла с ним.

И пошла Фамарь в дом брата своего Амнона, а на ней была разноцветная одежда, веселая, яркая, вроде тех богатых, ослепительных платьев, какие носит милая служанка моя Ависага. Быть может, эта-то красивая одежда, одежда девственницы, и делала ее столь неотразимо желанной для Амнона, иначе решительно непонятно — с чего бы он так с ней потом обошелся.

К приходу Фамари Амнон лег и постарался принять по возможности жалкий вид. Фамарь закатала рукава и сноровисто принялась за дело, благо все нужное она принесла с собой. И взяла она муки и замесила, и изготовила пред глазами его и испекла лепешки, так, чтобы он мог их видеть. И взяла сковороду и выложила пред ним; но он покачал головой и есть отказался.

— Ты не голоден? — спросила она.

— Голоден, — вяло ответил он, — но только очень устал. Пусть все люди выйдут от меня. Пожалуйста. Я так ослаб. Они меня с ума сводят.

И когда все ушли, он сказал Фамари:

— Отнеси кушанье во внутреннюю комнату, там попросторнее, и я поем из рук твоих. Помоги мне подняться, сестра моя. Ходить я еще, пожалуй, могу, а вот вставать мне трудновато.

И взяла Фамарь лепешки, которые приготовила, и отнесла во внутреннюю комнату, где Амнон улегся на большую кровать. Но когда она протянула ему сковородку, то Амнон схватил ее — сестру, а не сковородку — с силой и крепостью, коих девушка от него не ждала, и сказал ей:

— Иди, ложись со мною, сестра моя.

Испуганная Фамарь попыталась вырваться, но он держал ее крепко.

— Нет, брат мой, — в страхе взмолилась она, — не поступай так.

— Пожалуйста, — хрипло попросил он, — я должен тобой обладать.

— Не бесчести меня, — умоляла она, — ибо не делается так в Израиле.

— Ты не пожалеешь.

— Не делай этого безумия.

— Я не приму отказа.

— И я, — робко, отчаянно пыталась она уговорить его, — куда пойду я с моим бесчестием? А ты, ты будешь одним из безумных в Израиле. Ты поговори с царем; он не откажет отдать меня тебе.

Это она верно догадалась. Еще с книги Левит мужчине запрещено ложиться с дочерью жены отца его, но я бы ответил согласием, если бы намерения Амнона были достойными и он попросил бы разрешения жениться на ней. Законы такого рода нарушаются чаще, чем соблюдаются, так что я махнул бы на закон рукой и вдоволь поплясал бы на их свадьбе. Но у Амнона не женитьба была на уме.

— Не реви, — пригрозил он, — а то слуги обо всем догадаются.

И так как сила была на его стороне, он затащил ее в постель. И задрал ей подол. И изнасиловал.