Беда в том, что повторяющиеся раз за разом мелочные подробности отправления власти быстро нагоняли на меня, как и на многих известных истории великих лидеров, скуку. Настоящим моим делом была война, а не правление. В мирную пору истинный воин чувствует себя, как выброшенная на берег рыба, — вот и я большую часть времени тратил на то, чтобы придумать себе какое-нибудь занятие. В умении делегировать ответственность мне не было равных: Иоав главенствовал над всеми моими войсками, Ванея — над дворцовой стражей из хелефеев и фелефеев, Адорам — над сбором податей, Иосафат, тот, прыгучий, состоял при мне в дееписателях, Садок и Авиафар — в священниках, а сыновья мои управляли двором, без особого, впрочем, успеха. Среди великого множества институтов, которым я не потрудился придать определенную, официально установленную форму, была и система судебных органов. И потому я благословил предприимчивость Авессалома, когда услышал, что он занялся разбором жалоб, избавив меня от этой обязанности.

— О, если бы меня поставили судьею в этой земле! — с удовольствием выслушал я — в пересказе — слова Авессалома, коими утешал он всех обиженных, какие, проделав долгий путь в надежде получить у меня аудиенцию, достигали ворот Иерусалима, — ко мне приходил бы всякий, кто имеет спор и тяжбу, и я судил бы его по правде. Какая жалость, что у царя некому выслушать тебя. А уж я бы постарался стать хорошим судьей.

Хочет быть судьей? Пусть будет. Я только радовался, видя, как мой обворожительный сын с таким успехом заменяет меня. Я не сознавал, что тем самым он преднамеренно и последовательно подкапывается под меня. И даже если бы кто-то предостерег меня, я все равно не понял бы, зачем Авессалому это нужно. Он же был моим наследником, так? И я сам, с моей слепой любовью и некритическим к нему отношением, способствовал успешному осуществлению его планов. И по сей день мне трудно поверить в то, что человек с моим знанием жизни, с моей проницательностью позволил отеческой нежности довести его до подражания страусу, этой неказистой птице, которая стоит сунув голову в землю, потому как не желает видеть ни того, что есть доброе под солнцем, ни того, что есть злое.

Точно так и я вел себя с моим сыном Авессаломом. Я не видел ничего опасного для себя в том, что когда подходил кто-нибудь из людей поклониться ему, то Авессалом простирал руку свою и обнимал его и целовал его. Так поступал Авессалом со всяким израильтянином, приходившим на суд к царю, так вкрадывался он в сердце израильтян. Я же, мирно блаженствуя, любовался всем этим. Я испытывал бурную отцовскую радость, я упивался деяниями и добродетелями бесподобного предмета моей гордости и любви. Собственное мое сердце лишь купалось в довольстве оттого, что Авессалом вкрадывался в сердца израильтян, что мой сын, зеница ока моего и главный наследник, который станет царем после меня, пользуется таким почитанием, что его так обожают и встречают такими овациями.

Откуда было мне знать, что ждать он не захочет? Мне это и в голову не приходило. И то сказать, если бы ему достало смирения, чтобы ждать, он ждал бы и по сю пору, уже лишившись и молодости своей, и харизматичности, ибо я прожил долгую жизнь. Даже такой пустой человек, как Адония, и тот уже раздражается из-за отсрочек в получении им родового наследства и определенно утрачивает склонность сложа руки дожидаться дня, когда оно к нему перейдет. У него не хватает терпения даже на то, чтобы дождаться, когда к нему перейдет Ависага Сунамитянка.

— Неужто ты не видишь, как он ей глазки строит? — продолжает подзуживать меня Вирсавия. — Какие похотливые взгляды бросает на нее всякий раз, что приходит тебя навестить? Ослеп ты, что ли?

Адония уже близок к осуществлению своих планов касательно роскошного пира на свежем воздухе, где он возвеличит себя хотя бы одними только расходами — ну и очередным заявлением насчет того, что он будет царем. Похоже, он не видит больше необходимости испрашивать у меня окончательного разрешения на эту вечеринку. Он уже и место выбрал — открытое поле за городом: там можно разместить кучу гостей, а уж сторонним зевакам из города и окрестных селений и вовсе числа не будет. Адония с Иоавом работают теперь над списком приглашенных. Меня он пригласил. О том, чтобы пригласить Вирсавию или Соломона, он как-то еще не думал. Почему? Да не нравятся они ему — основание достаточно разумное, если он готов навлечь на себя риск, связанный со столь преднамеренным оскорблением. Садок? У него уже есть священник. А, так он выбрал Авиафара? Нет, с самодовольной ухмылкой отвечает Адония, это Авиафар выбрал его.

Трудновато испытывать удовольствие, глядя на человека, настолько довольного своей персоной: его одежды, нарочитый смех и важная поступь со всей ясностью показывают, что он собой представляет, и то, что они показывают, мне решительно не нравится. Ни сил, ни желания покидать мой дворец у меня давно уже нет. Адония предлагает отвезти меня в удобном паланкине, водрузив его на влекомую волами повозку. Мы будем сидеть с ним бок о бок за банкетным столом. Он поднимет тост в мою честь. Я произнесу речь, а он будет хлопать в ладоши и свистеть.

— Эдак я себе только муде отморожу, — отвергаю я его предложение, и использованная мною формулировка заставляет Адонию вспомнить еще об одной его неотложной нужде.

— Скажи, — задает он вопрос, который меня наконец удивляет, — а можно я возьму Ависагу в жены?

— Ты понимаешь, — спрашиваю я, твердо глядя ему в глаза, — что, прося у меня Ависагу, ты просишь также и царство? Иоав тебе этого не сказал?

— Ну, ты же знаешь, что царство так и так достанется мне, верно?

— Верно или неверно, — сухо отвечаю я, — но попроси еще раз Ависагу и увидишь, что с тобой будет. Неужто ты не можешь хотя бы подождать, пока я испущу дух и почию с отцами моими?

— Иоав считает, что лучше сейчас ее попросить.

— А ты во всем полагаешься на Иоава?

— Он помогает поддерживать порядок.

— А Ванею ты пригласил?

— Иоав не видит в этом нужды.

Когда Адония уходит, я слышу через окно, как внизу на улице поднимается гвалт: это он влезает в свою колесницу и отбывает под театральные вопли пятидесяти скороходов, которых Адония подрядил бежать перед собой, когда куда-либо едет.