— Воображает, будто он Авессалом, — с насмешкой, но без улыбки изрекает Вирсавия.

Да, он подделывается под Авессалома, пытается подделать подобное ясному свету обаяние, которое излучал мой любимый черноволосый принц. Он забывает о прискорбном, убогом конце, к которому привело его это обаяние, о яме в лесу, в которой Авессалом сгнил, заваленный камнями.

Что мне меньше всего сейчас нужно, так это еще один путч. Начало Авессаломова выглядело вполне безобидно — обычная просьба отпустить его в Хеврон для исполнения обета, который Авессалом, по его словам, дал, живя в Гессуре Сирийском: «Я дал обет: если Господь возвратит меня домой, то я принесу жертву Господу».

— Разве у нас в Иерусалиме нет священников? — громко подивился я, ласково высмеивая Авессалома.

— Люди Хеврона недовольны тем, что мы не покидаем Иерусалима. — Подобного рода политическую проницательность Авессалом демонстрировал не часто, и я, помнится, подумал: не Ахитофел ли это или, может быть, Иоав его натаскал. — Если мы покажемся перед ними, они перестанут думать, будто мы махнули на Иудею рукой. Так что миссия моя не только благочестивая, но и дипломатическая.

— Иди себе на здоровье, — ответил я, уступая.

И встал Авессалом и пошел в Хеврон, но пошел с тайными, коварными планами. Пошел, чтобы объявить мне войну.

Ну кто бы мог подумать? Мне, царю и отцу, против коего люди грешили гораздо больше, чем грешил он сам; человеку, любившему Авессалома больше души своей. Кто мог подумать, что юноша, наделенный столь пламенной, столь открытой гордыней и таким страстным нравом, станет произносить елейные речи, что обладатель характера настолько живого и безоглядного способен таить такое коварство? Вообще-то мне следовало бы помнить обсидианову твердость, с которой мой прекрасный темноглазый сын целых два года откладывал убийство Амнона, ни разу, ни единым намеком не выдав мстительной решимости, раздиравшей его изнутри. Следовало бы почаще консультироваться на его счет с моим советником Ахитофелом Гилонянином, пока проницательная мудрость последнего еще оставалась в моем распоряжении, с тем самым Ахитофелом Гилонянином, который всегда был прав, — даже когда уехал на осле в дом свой, привел в порядок семейные дела и удавился. Позже он вошел в поговорку: «Ахитофел, что умер молодым. Он никогда не ошибался».

Если не считать ошибкой предположения, что сын мой станет следовать его советам. И тот, и другой оказались людьми слишком тщеславными. Непогрешимый Ахитофел недооценил эгоизм по-флибустьерски стремительного князя, ради службы коему он покинул меня, недооценил он и роль, которую способно было сыграть самомнение, когда Авессалом в ту первую пору головокружения от успехов стал видеть в себе человека, коего не может коснуться даже тень сомнения в его правоте.

Выступая против меня, Авессалом опирался на тайную сеть лазутчиков, разосланных им во все колена Израилевы, дабы они говорили всякому, кто хотя бы теоретически способен принять его сторону: «Когда вы услышите звук трубы, то говорите всем, кто вас слышит: Авессалом воцарился в Хевроне».

С Авессаломом, когда он уложил багаж и отбыл в Хеврон, совершенно случайно отправились еще двести религиозных паломников, влекомых потребностью побывать на богослужении во время празднества, на которое якобы следовал Авессалом. Они пошли по простоте своей, не зная, в чем дело. Однако в город они прибыли вместе с Авессаломом и вскоре обнаружили, что причислены к внушительной массе людей, счевших выгодным участие в направленном против меня бунте. Затем Авессалом протрубил в трубу и провозгласил себя царем. И немедля послал и призвал Ахитофела Гилонянина, главного советника моего, из его города Гило, дабы Ахитофел тоже присоединился к мятежу. Ожидая ответа от него, Авессалом совершал жертвоприношения, а лазутчики его тем временем распространяли весть о мятеже по всем коленам Израилевым. Когда же и Ахитофел Гилонянин принял его сторону, число заговорщиков выросло как на дрожжах, и составился сильный заговор, и народ стекался и умножался около Авессалома.

Кто мог бы подумать, что мною недовольны столь многие? Я лишился численного превосходства и был низложен, даже еще не поняв, что происходит. Радостные партизаны целыми толпами брались за оружие и уже приближались к городу с севера, юга и запада. Что, впрочем, упростило для меня выбор направления, в котором следовало удирать. Идти мне нужно было на восток, в пустынные равнины, и убежища искать где-нибудь за Иорданом. Иудея и даже Израиль стояли за Авессалома.

— Сердце израильтян уклонилось на сторону Авессалома, — говорили приходившие ко мне гонцы, и каждое следующее известие сообщало тому, что они говорили, все более зловещую основательность.

На то, чтобы убраться из города, я много времени не потратил.

— Встаньте, убежим, — вникнув в положение дел, сказал я тем, кто был при мне в Иерусалиме, — ибо не будет нам спасения от Авессалома. Спешите, чтобы нам уйти, чтобы он не застиг и не захватил нас, и не навел на нас беды и не истребил города мечом.

Я уже никому не доверял. Кто пойдет со мной, кто останется? Но слуги мои, похоже, готовы были следовать за мною в любом направлении, какое я изберу.

Я быстро упаковался и ударился в бега. Из дворца я направился к потоку Кедрон, что на восточной окраине города, и все мои слуги, и весь дом мой пошли со мной. Дом же у меня к тому времени образовался не маленький — со всеми моими женами, с никому на хрен не нужными наложницами, которых я настяжал-таки немало и от которых сам уже стал уставать, с оравой визгливых детишек. Десяток женщин, все сплошь наложниц, я оставил во дворце для поддержания порядка, строго-настрого наказав им проветривать комнаты и каждый день вывешивать на крыше постельное белье, спал на нем кто-нибудь или не спал: мало ли что, а вдруг я еще вернусь? Я шел, пока хватало сил, потому что шансов на победу в сражении на открытом пространстве у меня было больше, чем в городе, где и войско толком не развернешь, и вообще неизвестно, кто тебе верен, а кто нет. Ахитофела я уже потерял. Родной племянник мой Амессай, сын моей любимой сестры Авигеи, переметнулся к Авессалому и стал его главным военачальником. Иоава тоже нигде не было видно.

Вот и опять, пожаловался я сам себе, выступая на восток, к потоку Кедрон, нет у меня места, в котором мог бы я преклонить в безопасности голову.

У потока я остановился, чтобы попытаться прикинуть, каковы мои силы. Что же, я был далеко не одинок, это сразу бросалось в глаза. Настроение мое улучшилось. Ванеевы фелефеи с хелефеями оказались ребятами преданными, они прошли, пересекая поток, по сторонам от меня. По крайности, я знал, что меня не возьмут врасплох и не пырнут чем-нибудь под пятое ребро, как сам я мог бы обойтись с Саулом, если бы имел такое намерение. За ними проследовал Еффей со своими гефянами — шестьюстами воинами, пришедшими с ним из Гефа, чтобы служить мне после моей победы над филистимлянами, — и эти также прошли предо мной. Армия не армия, но все же. Боюсь, сердце мое едва не разорвалось от благодарности при виде Еффея Гефянина, и на какую-то минуту я впал в слезливую сентиментальность.