Режиссер с готовностью кивнул и промямлил:

– Только так. Они нас сейчас не слышат. – Он показал на экран эфирного монитора, на котором все еще длилась затянувшаяся минута молчания.

– Ну, так вот и держите руки от этих кнопок подальше, – предупредила Маша.

Ларин тем временем склонился к видеоинженеру и протянул ему свою флешку.

– Заведешь с нее новый текст на телесуфлер губернатору – и смотри, не напортачь.

Флешка заняла место в порту компьютера, заморгала. На дублирующем экране мигнул старый текст и появился новый. Первые его строчки практически не отличались от прежних. Видеоинженер вопросительно глянул на Ларина, тот вручил ему кассету от видеокамеры.

– Вставляй ее в плеер. Выдашь в эфир, только когда я тебе скажу. И никак иначе.

Видеомагнитофон проглотил кассету, зажурчал пленкой и остановился, высветив на мониторчике тайм-код «00-00». На экране замер, подрагивая, титр: «ОПЕРАТИВНАЯ ВИДЕОЗАПИСЬ».

– Вот и все. А пока ничего не делаем и ждем. Все только по моей команде, – предупредил Ларин.

Ассистентка потянулась к мобильнику, лежавшему на пачке сигарет, но Маша тут же отреагировала.

– Руку отрежу, – произнесла она змеиным шепотом так убедительно, что у всех даже мурашки по спине побежали.

– Я только сигарету хотела взять, – проблеяла перепуганная ассистентка.

– Тем более, – предупредила Маша.

Андрей одобрительно кивнул, мол, так держать...

Радьков выждал паузу, искоса глядя на монитор. В московской студии уже слегка нервничали, утекало дорогое эфирное время. Наконец, губернатор выпрямился, и скорбное выражение исчезло с его лица. Ведущий в студии и приглашенные статисты вздохнули с облегчением.

– Итак, Александр Михайлович, что же все-таки было сделано в области, чтобы предотвратить пожары? Можно ли было избежать беды? Или у нас в России всегда так, сперва все запускаем до ручки, а потом героически ликвидируем последствия? – прозвучал вопрос.

Радьков тут же перевел взгляд на экран телесуфлера, прислушался к наушнику, но поскольку от референта не поступило подсказки, принялся читать.

– Как глава региона, я не могу отрицать и собственную вину, а также вину моих подчиненных. Ведь основная задача власти любого уровня – обеспечить безопасность людей. Главная причина случившегося – человеческий фактор. Люди могут как предотвратить катастрофу, так и усугубить ее масштабы...

После этой ритуальной покаянной фразы, по замыслу референта, должен был последовать развернутый упрек федеральным властям с упором на принятые Думой законодательные акты в области лесного хозяйства. Мол, если бы не это, если бы область обеспечили техническими средствами, как того добивался губернатор, трагедии не случилось бы. После чего в эфир из ПТС должен был пойти короткий фрагмент из выступления Радькова на Совете Федерации, в котором он еще за полгода до катастрофы не только предсказывал ее, но и предлагал действенные пути недопущения трагедии национального масштаба.

На телесуфлере, как в караоке, двигались строчки, Радьков автоматически читал текст.

– ... должен признаться, что я предвидел катастрофу. И вы убедитесь в этом из видеозаписи, которую подготовили наши журналисты. Я предупреждал о катастрофе задолго до нее. Почему же, можете спросить вы, в таком случае ее не удалось избежать? – грозно спросил Радьков у публики по ту сторону экрана, словно именно она и была во всем виновата, а затем, сделав короткую паузу, продолжил, уже войдя в роль спасителя нации: – Да потому, что первым должен был загореться заповедник возле самого областного центра. Он и загорелся так, как я планировал со своими помощниками. Мы намеренно все осуществили...

Губернатор уже спинным мозгом почувствовал, что говорит не совсем правильные слова, но один вид аккуратных букв размером с кулак каждая, бегущих по экрану, внушал ему доверие. Сколько раз до этого ему доводилось выступать, полагаясь на подсказку техники, и всякий раз работало безукоризненно. К тому же наушник в ухе молчал; значит, все шло «тип-топ».

– Я признаюсь, что по моему прямому указанию лес и был подожжен. С преступным у-мы-слом...

Последнее слово Радьков прочитал уже по слогам и замолчал, наконец-то поняв, что успел признаться в организации поджогов. И сделал это в прямом эфире на всю страну. Лицо губернатора мигом побагровело, у него перехватило дыхание, а наушник молчал. Подсказки от референта не поступало. Недочитанная строка на телесуфлере ушла вверх, за пределы экрана. На ее место выползла следующая, набранная еще большим шрифтом: «ТЕПЕРЬ ТЕБЕ П...Ц!» Выползла и замерла.

Губернатор почувствовал непреодолимое желание вскочить из своего начальственного кресла и броситься бежать. Все равно куда, лишь бы не быть сейчас под прицелом телекамеры, через объектив которой на него смотрели миллионы телезрителей. Эфирный монитор рядом с его столом мигнул, с экрана исчезло изображение его кабинета, вместо него появился титр: «ОПЕРАТИВНАЯ СЬЕМКА». На экране вновь возникла картинка, но на этот раз черно-белая. Тот же кабинет, Радьков сидел в своем кресле, перед ним маячила размытая спина Ларина.

«Доказать, что заповедник был подожжен умышленно, вы не сможете», – не слишком уверенно проговорил экранный Радьков.

Для надежности его немного «размытые» слова были продублированы титром в низу кадра.

«Доказательство – самовоспламеняющаяся жидкость, которую распыляли по вашему прямому указанию, – возразил ему экранный же Ларин. – И мое молчание будет стоить вам пятьсот тысяч долларов».

Экранный губернатор даже не попытался оспорить обвинение в свой адрес.