– Деньги! – Горстков махнул рукой. – Самая дешевая вещь в мире. Он опасен для кого? Для меня, семьи или политиков?

– Я бьюсь над данным вопросом, точного ответа пока не имею. Убежден, что в ближайшее время ответ получу, тогда мы с вами, Юрий Карлович, встретимся, решим, как вести себя дальше. Мне одному данный человек не по зубам.

– Вам не по зубам? Ну-ну, подождем, может, вдвоем мы его одолеем.

– Будем надеяться. – Гуров раскланялся и ушел.

Оперативники Гурова занимались нудной, довольно безнадежной работой. Они следили за Фокиным. Возможно, и был бы какой-то результат, если бы не категорический приказ Гурова:

– Ребята, представьте, что вы ведете наблюдение за мной. Одно неосторожное движение – вся работа насмарку. Если он резко перестроился, сделал резкий поворот, бросайте его немедля, начинайте с исходных позиций, машины менять ежедневно.

В условиях Москвы, движения на улицах, учитывая приказания Гурова, оперативники могли удержаться за Фокиным не более тридцати минут в сутки. Они знали, где он живет, где работает, в каких ресторанах предпочитает обедать, и «брали» его под наблюдение из этих мест. Но вскоре вынужденно «бросали», так как Фокин проверялся автоматически, не гадая, есть за ним наблюдение или нет.

– Он все равно попадется, – повторял Гуров. – У него должны быть конспиративные встречи, однажды он будет торопиться и приведет вас к цели.

Ребята устало и безнадежно кивали, продолжали работать и неожиданно – такие вещи всегда происходят неожиданно – вышли на подмосковный госпиталь. Здесь Фокину делать было абсолютно нечего. Но когда назавтра оперативники не следили за Фокиным, а ждали его у ворот госпиталя, подполковник вновь объявился.

Григорий Давидович Котов, высокий, худой и нескладный еврей, который походил на оперативника, как дворничиха на балерину, побывал в Обществе Красного Креста. В Комитете матерей, которые вели свою безнадежную борьбу с чиновниками, выяснил, кто курирует госпиталь, сказал, что располагает некоторыми средствами, собранными для раненых воинов, и без особого труда в компании двух женщин, сыновья которых лежали в госпитале, проник через железные ворота и благополучно миновал не шибко назойливых сестер.

Через два дня Григорий Давидович был в госпитале своим человеком. А так как он не клал деньги на неизвестный счет, откуда они отправлялись по неизвестному адресу, а доставал их из кармана и тихо спрашивал: «Чем я конкретно могу помочь?» – то вскоре сестры души в нем не чаяли, а главврач абсолютно игнорировал мелкие нарушения, которые порой допускал оперативник. Он покупал фрукты, сигареты, а на Первое мая принес две бутылки роскошного вишневого ликера. Одну презентовал сестрам, другую «потерял» в палате, где лежал Игорь Смирнов. Притяжение подполковника Фокина именно к данной палате сыщику было выяснить не сложно. Котова раненые звали «Давыдович», любили и считали слегка чокнутым, полагая, что у него в Чечне погиб сын, только человек об этом говорить не хочет.

– Тут еще один ходит, не чета вам, Давыдович, не простой, видно, из больших начальников. У него тоже в Грозном сына грохнули, – сказал конопатый сосед Игоря Смирнова.

– Ты, дружок, не ищи вину или корысть в моих поступках, – сказал Котов, мгновенно поняв, что ребят интересует, зачем тут ходит этот длинный худой еврей, что он тут потерял или пытается найти. – Все просто, у моего друга убили сына под Бамутом. Друзья собрались, сложились, у некоторых деньги имеются, так и организовался наш фонд. А у меня отпуск подошел, друзья говорят, иди, раздай бойцам из рук в руки, чтобы чиновники не разворовали. Вот и хожу, раздаю, но скоро и деньги и отпуск кончаются, распрощаемся.

Столь простое объяснение, казалось бы, загадочного Давыдовича несколько разочаровало ребят. Но глазастый конопатый сосед Игоря задумчиво произнес:

– Нам надо скинуться и Давыдовичу туфли купить, у него подметки отваливаются.

Через день, когда Котов сидел в палате и чистил однорукому бойцу апельсин, Игорь Смирнов вдруг завалился на бок, судорожно вытянулся, начал скрипеть зубами и бормотать.

– Звони! Непрерывно звони, он может языком подавиться.

Прибежала сестра, сделала укол, пришел врач, Котов незаметно ретировался. Когда врачи ушли, а Игорь заснул, оперативник вернулся, продолжал чистить апельсин.

– А я гляжу, Давыдович, у тебя нервишки в порядке, – уважительно сказал один из раненых.

– Тренировка, – буднично ответил Котов. – А что, с Игорем подобное часто случается?

– Раз в неделю примерно, чаще – редко, это он Бориса убивает.

– Какого Бориса? – не понял сыщик.

– У нас один Борис, который Русью правит. У Игорька так жизнь легла: его роту свои накрыли, мать свои убили, ему был дембель положен, не дали. В общем, кругом двадцать два. У него железка в мозгу застряла, давит, здесь оперировать боятся, а где могут, там мест пока нет. Он же сирота, был бы у него папа генерал либо какой завалящий депутат, место бы вмиг нашлось. А что Борис по уши в крови, так факт. Я коммуняк на дух не терплю, но этого жирного кровопийцу снова на трон сажать – пусть у меня рука отсохнет.

– А ты не переживай, кого надо – посадят, нас с тобой не спросят.

– А Игорек двинулся! – Конопатый покрутил пальцем у виска. – Убью, говорит, подлюгу, жизни не пожалею, а убью. Чудной, кто ему к Президенту подойти даст? Если бы президентов так просто было убивать, их бы вмиг во всех странах перещелкали. На таком месте человек без крови оказаться не может. Наш-то, продажная шкура и палач, слов нет. Но я уверен, что и американский, и французский, либо другой – все не без греха.