Иногда она просила, чтобы я силой удерживал ей руки над головой. Она говорила: «Сделай это насильно, вот так, так, мне очень нравится, я сильнее закончу, Саша…» – и произносила мое имя все так же с ударением на последний слог. Я стискивал ее руки своей одной, но она вырывалась, тогда я вжимал ее запястья в матрас кровати обеими руками – но она все равно, яростно дергаясь, чаще всего выдергивала свои руки из-под моих. Часто мы боролись, сплетаясь на полу, на ковре. Мне казалось, что я встретил самую неудовлетворенную в мире женщину, богиню несостоявшихся оргазмов, носящую в себе кипящее море страстей – и я смог успокоить, утешить ее. Это не было подвигом, заслугой моей личности. Но это и не было следствием любви. Классическое первобытное чувство. Я помнил, что переживал подобные эмоции и раньше. А сейчас мне Аннет говорила: «Раньше мужчины приводили меня к финишу только пальцами руки. Ты первый, кто смог оживить меня настоящим оргазмом… Знаешь, я готова ради такого, как ты, пойти на эшафот, как Жанна д’Арк!» – и тут же смеялась, заразительно и счастливо хохотала.

Я понимал, что она не врет. И в то же время мне было жутко, невероятно мало пика этой физиологической высоты, этого восхождения на Джомолунгму сексуальной любви. Без секса мы рождаемся и без секса умрем. Значит, есть что-то более счастливое, главное в жизни. Если бы я прожил жизнь девственным ребенком в своем наполненном тысячами открытий Америк мире и умер лет в двенадцать, – я что, был бы менее счастлив? Я понимал, что опять, как всегда, лишь только временно жив. Но тем не менее, во время моих египетских дней и ночей с Аннет, я выплескивал, выпускал, выгонял из себя тоску, прорывался сквозь твердую скорлупу одиночества. «Пусть хоть так, хоть так», – думал я.

Я одновременно обожал и боялся Аннет. Во время наших соитий она сильно менялась – так в американских фильмах меняется жена героя, которую кусает вампир. Она всаживала меня в себя, словно я был кол, а сама становилась агонизирующей вампиршей. Казалось, Аннет совсем не помнит, кто я такой и кто она, и пребывала в каком-то помраченном среднем мире, между жизнью и смертью. И скорее всего, этот ее мир был ближе к смерти, чем мой. Часто, мучаясь неразрешенным бременем наслаждения, Аннет вдруг резко сжимала свои ноги подо мной, крепко охватывала меня руками и начинала, сжав зубы и закатив глаза, возить, елозить меня по себе. А я, схватившись руками за брусья кровати, отталкиваясь и подтягиваясь, помогал ей на этом пути. Если я останавливался, она начинала торопливо, без конца глотая концы слов, умолять: «Do stop, please! Do stop… Don…!» переходила на немецкий и еще на какой-то, совсем непонятный мне язык. И когда ее оргазм наконец рождался, он долго аукал, болтал, гудел, пел, не взрослея, потом затихал, старея, пульсировал, дрожал, стекал по мне хриплой влагой – пока не истончался и не заканчивался совсем.

Минут через пять Аннет возвращалась к реальности. Она вспоминала, кто я такой и кто она, поднимала смутно белевшую в темноте голову с рассыпанными по подушке волосами и спрашивала: «Are you finished?» Я насмешливо крутил головой и отвечал: «No…» Разве можно втиснуть мою ничтожно маленькую эякуляцию в ее огромный, эпический оргазм? И пусть она не переживает – мужчинам всегда лестно так бурно удовлетворить женщину, в этих случаях им даже нравится отводить себе роль второго плана. Тогда она говорила уже деловито, по-русски: «Ну, сейчас я тогда сотворю твою сверхновую планету, мой друг», – и обнимала горячими влажными пальцами мой превратившийся в съежившееся земноводное пенис, гладила его, сжимала, теребила, откидывала простыню, чтобы прохладный воздух мог нас освежить. Она массировала мой орган до тех пор, пока он не начинал выпрямляться. Тогда Аннет вставала на четвереньки рядом – моя правая рука оказывалась между ее ног – наклонялась, выгибала спину, ласкала пальцами обеих рук мои гениталии и начинала делать минет. Она делала его с пунктуальной немецкой четкостью, без особой примеси чувств. Правой рукой я в это время гладил и мял обе ее ягодицы – и от этого мое извержение иногда наступало быстрей. Во время пика соития меня подбрасывало, будто током, я складывался почти пополам и утыкался лицом в ее холодные ягодицы и иногда начинал в какой-то сверкающей темноте прикусывать ее кожу зубами. Я отчетливо помню, что мой рот открывался сам по себе, и меня самого, моей личности, в эти мгновения не существовало.

Иногда, уже позже, когда я все это вспоминал, мне представлялась картинка: врачи с помощью электрошока оживляют умирающего человека, а под потолком витает и смотрит на себя самого его вылетевшая душа.

В первые мгновения после моего оргазма Аннет спокойно, все с той же немецкой деловитостью проглатывала сперму, затем досуха облизывала мой орган и уже после оглядывалась, кося ироничным глазом – мол, ну как ты там, друг?

«Знаешь, мой дружочек, – сказала она однажды, – я ведь раньше жила на Марсе». – «Почему?» – спросил я. «Потому что я никогда не заглатывала мужские семена в рот, я несла это в ванную и выплевывала. А с тобой все происходит естественно…» – Аннет прижалась ко мне, стала обнимать и целовать. Но вскоре, почувствовав, что я холоден, она отстранилась и после вдумчивой паузы захотела узнать, что она сделала не так.

«Нет, все так…» – глядя перед собой в желтую темноту за окном, сказал я.

Мне не хотелось объяснять ей, что опять, как всегда, все выходит пошло и грязно, пусть даже в мыслях, пусть даже она отличная, умная и уже надолго удовлетворенная женщина – но ведь все-таки бывает странно тоскливо, что для нее сексуальное удовлетворение может быть полетом с Марса на Землю, а мне напоминает в лучшем случае картинку из «Мира животных», а в худшем – попытку оживить с помощью электрошока труп. Вероятно, нам не хватает любви, – хотел я сказать ей, но не сказал.

После того как мы оба удовлетворялись и распластывались, утомленные, на влажной постели, Аннет, полежав минуту, поднималась и уходила в душ, а потом открывала мини-бар и приносила на подносе открытые бутылочки виски, мартини и кубики льда. Мы пили – я «Джим Бим» или «Черный Уокер», а она свои вермуты или какой-нибудь спонтанный коктейль. Еще мы курили, смотрели в окно, за которым светилась желтая египетская ночь. «Родится ли между нами что-нибудь, кроме оргазма?» – думал я. Еще мы говорили. Было приятно после соития разговаривать с женщиной, которая тебя понимает. А она понимала.

– Лучшие из вас – несчастливые люди, – заговорила однажды Аннет обо мне и моей стране. – Вы через свои книги впитали в себя лучшее, что есть в прошлой европейской цивилизации, впитали настолько искренне, что стали по-человечески даже выше тех, кто эту культуру создал. Но лучшие из вас не умеют делать практически ничего реального, а могут только мыслить и говорить. Такое раньше было и у нас, в Европе. Передовыми технологиями и быстрым ритмом жизни мы репрессировали свою думающую и неспособную к практическим делам аристократию. И превратили нашу цивилизацию в один большой средний класс. Ввели в закон умение обладать навыками, а не знаниями. Мы стали забывать, что когда-то умение отвлеченно и абстрактно мыслить построило всю нашу культуру и определило наше влияние на другие страны…