– Так бывает только на том свете, – без улыбки улыбнулся Сид.

– А на этом?

– На этом – иллюзия.

– Этот я ненавижу, Сид.

– А я бы рад ненавидеть, Саша. Но я его не люблю и не ненавижу.

– Среднее?

– Да.

– Знаешь, мне иногда бывает жаль, что я не алкоголик и не наркоман, – сказал я.

– Почему?

– Мне некуда уйти.

Он повернул голову. Прищурив глаза, смотрел на меня несколько секунд.

– С тобой что-то серьезное, Саша. Помнишь, Мармеладову в «Преступлении и наказании» некуда было идти? А тебе – некуда уходить. Я бы хотел тебе помочь. Но я не понимаю, как. Скажи?

Я качнул головой:

– Я просто хочу сильнее погрузиться в еще живую реальность. Может, и утонуть в ней. Будь как будет.

– Может быть, ты и прав. Если захочешь выплыть, найди меня.

Кстати говоря, Сид еврей.

«Когда я вижу это лицо, – сказал он однажды, попыхивая сигаретой в шевелящего губами на экране телевизора Березовского, – мне хочется повеситься, как Отто Вейнингеру, от стыда за свою нацию. Но, во-первых, я же не написал, бляха-муха, такой гениальной книги, как Вейнингер, а во-вторых, боюсь, что на том свете всех грешников построят на плацу и заставят отжиматься, как в армии.

– Самоубийство – грех?

– Я думаю, грех – это умереть, не сделав того, что тебе предназначено.

– А ты делаешь?

– Я все еще не понял, что я должен делать. Поэтому и страшно умирать.

«Смерть банальна. Я это видел, – вспомнил я. – И все-таки страшно…»

– А знаешь, ведь ты меня успокоил, – сказал я чуть позже.

– Да? Чем?

– Тем, что понял меня, Сид.

– Понял… Ага… Знаешь, мы и живем, может быть, для того, чтобы нас понимали. Чтобы кто-нибудь когда-нибудь понял. Хоть на пару секунд. Не понимают только сумасшедших, Саша.

– А мы не сумасшедшие, Сид.

– Нет. Точно не сумасшедшие.

Мы выпили.

– А знаешь, – почему-то, сам того не ожидая, сказал я, – мы живем не только для того, чтобы нас понимали. Ведь понимать могут и сволочей, Сид. Другие сволочи.

– Согласен. А для чего тогда?

– Не знаю. Надо подумать… – я сидел и смотрел в деревянный стол. Мне вдруг стало резко тяжело и плохо внутри – но не в теле, а намного глубже. От этого стало портиться настроение.

– Может быть, мы живем для того, – словно издалека слышал я голос Сида, – чтобы не нас, а чтобы мы кого-нибудь поняли? А, ты как считаешь?

Я кивал, чувствуя, что ко мне вплотную приблизилось густое темное пыльное облако – из тех, что я видел в документальных фильмах про торнадо. Изнутри что-то ломало и медленно сжимало мои кости и мышцы в неспешных тисках. Особенно больно не было, но давление все время нарастало, корежило.

– Знаешь, я пойду…

Я встал, протянул Сиду руку и, стараясь не покачнуться и не упасть, вышел из «ОГИ».

Он молча смотрел мне вслед.

На улице меня немного отпустило. Я стал бесцельно бродить по городу, дошел до Тверского бульвара. Я все еще не был пьян и только лишь воткнул свою голову в реальность, я это чувствовал. Вдруг послышалось, будто кто-то меня позвал. Оглянулся – вокруг тишина, если не считать шума машин и гула голосов. На скамейках сидели люди, медленно поворачивающие ко мне лица с чужими взглядами.

Кто-то опять окликнул меня. Я обернулся – и увидел выглядывающую из окна маленькой, застрявшей в пробке серебристой машины, Инну.

Я не хотел ее видеть. Хотя, в общем-то, мне было безразлично. Может, сделать вид, что я ослеп и с улыбкой пройти мимо?

– Саша! Саша! – позвала Инна, приоткрыв дверцу машины и махая рукой.

Я подошел, с улыбкой кивнул.

– Ты давно приехал? Я тебе звонила, – ее лицо было тревожно-радостным.

– Да… я отключил телефон.

– Как твоя мама, Саша?

– Умерла.

– Боже мой, Саша… Ты держись. Поехали сегодня ко мне. Поехали?

Я с улыбкой пожал плечами.

– Ты купила машину?

– Да… Я только не сейчас… Я сейчас с подругой в джаз-клуб договорилась, давай я вечером за тобой заеду и поедем ко мне. Давай? Я хотела тебя на вокзале встретить, но ты не отвечал…

– Хорошо.

– Что хорошо?

– Все.

Автомобили засигналили – пробка двинулась, «Хендай Гетц» Инны загораживал им дорогу.

– Ты включи телефон, слышишь? Я позвоню… – говорила она, садясь на водительское сиденье и закрывая дверь.