– Но семья, родные, они же у вас есть?

– Это не то, – несколько смущенно, не смотря на меня, улыбнулся Антон. – Это есть, конечно… это и надо любить, но одних родных все-таки недостаточно. Ведь когда остаешься один, понимаете, а мы часто очень, очень одни… в такие моменты всегда хуже всего. Понимаете, у любого человека ведь есть отец. Тогда, думал я, как же тогда может быть все человечество без отца?

– Без отца?

– Да.

– А потом, потом?

– Потом я почувствовал…

– Что Он есть?

– Что Он не просто есть, а действует, заботится о тебе. Просто… я стал обращаться к Нему, и Он мне помог. Я жил тогда в Смоленске, после института начал делать свою газету с рецептами, «Сам себе кулинар» называлась. Весь тираж газеты я носил на себе, в рюкзаке, ездил по городу и области на автобусе, электричке, пешком ходил… Особенно зимой было тяжело все это таскать. Я как-то стоял в электричке, в тамбуре, помню, обратился к Нему… ну, трудно объяснить. Не то чтобы молился, я говорил про себя, просил, или… и как-то вдруг очень быстро почувствовал, что пробил поверхность воздуха перед собой, и слова, мысли полетели в этот пролом, словно меня понесло течение… Да, это было так! Как в море, течение… Я в тот момент точно понял, что значит искренне обращаться. Я это только в детстве помнил, а тогда опять вспомнил. Ну вот, а потом, почти сразу я выиграл «Жигули», шестерку, по конкурсу в «Комсомольской правде». Знаешь, бывают такие конкурсы, заполняешь и отсылаешь в газету. Машину я действительно получил. Стал ездить на ней, развозить тираж.

Он замолчал, отпивая чай. Потом сказал:

– Несерьезно, правда? Многие, кому я рассказывал, не считали даже, что это совпадение. Им не нравилось, что такая вот лубочная история, ангелочек с крылышками. Вот если бы со смертью, страданием… Вообще не хотели верить. А просто так, по просьбе, на Рождество! А надо просто поговорить, и Он тебя будет любить, понимаете? Как отец ребенка. Живи и не греши, просто ведь, да? Ну вот, я и стал жить. Временами Бог помогал, временами наказывал. И деньги приходили, и успокаивался как-то… И трудно, и легко жить.

– Послушайте, Антон.

– Да?

– А как вы… что ты… что ты почувствовал, когда… когда поверил?

Он посмотрел на меня так, словно глядел в этот момент еще и в себя.

Потом покачал головой.

– Это очень трудно передать. Меня… словно накрыло. Все.

Я некоторое время смотрел на него.

– Как же такое возможно… – тихо сказал я, – ведь это все равно что поверить в то, что… невозможно. Совсем невозможно.

– Нет, – ровным голосом сказал Антон. – Все, что я увидел и почувствовал тогда, совсем не оказалось новым. Об этом писали и говорили много раз, и я читал и слышал это. Просто я читал, слышал, но не верил. А тут поверил. Это трудно описать словами, лучше испытать. Это даже… не совсем вера, Саша. Просто тебя вдруг ставят перед фактом, и все.

– Да, – из вежливости сказал я. Мы молчали. Было как-то стиснуто, тесно.

– И что же… – спросил я наконец, смотря в пол. – К нему, что ли… только через молитву можно прийти?

– Не обязательно. Я думаю, у каждого своя дверь туда. Я знаю одного человека, который хотел застрелить себя, и в какой-то момент, как он мне рассказывал, он сильно, дико закричал: «Боже, спаси меня!» Бог спас его, и он поверил.

Мы молчали. Тяжесть кружилась над нами гнетущей птицей, словно примеривалась для последнего объятия.

– Ад тяжело описывать, – внезапно пожал я плечами. – Надоело эту дрянь мне описывать…

– Какую? Ад?

– Мир.

– Описывать? Почему описывать? – недоуменно посмотрел на меня Антон.

– Да какая разница. Живешь, значит описываешь.

Мы опять замолчали.

Кажется, его встревожил мой жесткий тон. За окном ходили по карнизу и хлопали по стеклу голуби. Примерно около минуты мне было легко, хорошо, свободно. А потом, внезапно, быстро – против своей воли – я стал резко слабеть. Словно цунами слабости обрушилось на меня. Это было то самое сильное, мрачное, душное, что приходило ко мне в последнее время так часто – и вот, оно опять вернулось. Что это, как его назвать? Депрессия, сгусток зла, болезнь? Это обняло и сжало меня со всех сторон и стало выдавливать из меня, словно из надутого мяча, воздух. Стало так плохо, что хотелось тут же, невзирая на правила вежливости, вскочить со стула и свалиться на диван или хотя бы на пол и там, сжавшись, свернувшись, хоть как-то пережить этот ужас. Я едва сдерживался.

Что, если встать сейчас и выпрыгнуть в окно? – вспышками думалось мне. – Прямо в эту минуту, сейчас! Каждый ищет подтверждения себя, например, в самоубийстве… А? Прыгнуть?

Казалось, воздух между мной и окном стал втягивать меня в себя – как бывает во время бури в водяной или воздушной воронке.

Внутри меня ходили, словно быстрый прибой, волны лихорадочного тепла; мое стучащее сердце, казалось, должны были слышать на улице.

Похоже, Антон заметил мое состояние. Но он тихо сидел и молчал.

Через несколько минут меня медленно отпустило – словно то, что сжимало, чем-то вдруг отвлеклось или с любопытством решило узнать, что я сделаю дальше. Я почувствовал, что надо говорить, открывать рот – иначе станет еще хуже.

– А у меня, знаешь, нет сил верить в… Бога, – разлепив губы, наконец произнес я.

У Антона снова был этот направленный на меня и одновременно в себя самого взгляд: как бы отраженный луч света.

– Мне трудно что-то советовать, Саша. Это надо почувствовать.