— Ну, как ты теперь себя чувствуешь? — спросила Лилиан, протягивая ему булочку с маслом и сыром так, чтобы ему удобно было откусить.

Он с трудом проглотил кусок и, выдавив из себя улыбку, сказал:

— Мне кажется, что уже получше. Ночью я хорошо поспал.

— Как приятно это слышать! — Лилиан погладила его руку. — Со здоровьем нельзя шутить, поэтому обещай мне, что сразу скажешь, если вдруг почувствуешь себя хуже. Леннарт был точно такой же, как ты, неисправимый упрямец. До последнего отказывался показаться врачу, а когда согласился, то было уже поздно. Я порой думаю — вдруг он остался бы в живых, если бы я была понастойчивей.

Устремив опечаленный взгляд в пространство, она застыла с ложечкой в руке, не донеся ее до больного.

Стиг тоже погладил ее по руке и стал утешать:

— Тебе не в чем себя упрекнуть, Лилиан. Я знаю, ты сделала для Леннарта все возможное, когда он болел, такой уж ты человек. Ты не виновата в его смерти. И мне тоже уже лучше, уверяю тебя. Раньше у меня так же все само собой проходило. Мне надо только отлежаться, и все снова будет хорошо. Это просто общее переутомление. Говорят, так бывает. Не тревожься за меня, у тебя и без того много забот.

Лилиан со вздохом кивнула:

— Да, наверное, ты прав. Сейчас на меня столько всего свалилось.

— Бедняжка моя! Хотел бы я сейчас быть здоровым, чтобы стать тебе настоящей опорой в твоем горе. Даже мне так тяжело, когда вспоминаю обо всем, а уж что ты сейчас переживаешь, я и представить не могу. Кстати, как Шарлотта? Она заходила ко мне несколько дней тому назад.

— Шарлотта? — переспросила Лилиан, и на секунду ему показалось, будто в глазах у нее промелькнуло недовольное выражение.

Но оно тут же исчезло, и он подумал, что ему это только почудилось. Ведь Шарлотта была для Лилиан дороже всего на свете. Она сама часто говорила, что живет только ради дочери и ее семьи.

— Во всяком случае, Шарлотта чувствует себя сейчас лучше, чем в первые дни. Хотя я считаю, что ей рано было отказываться от успокоительного. Не понимаю, зачем надо во что бы то ни стало справляться своими силами, когда существует столько хороших лекарств. И ей-то уж Никлас готов был сколько угодно выписывать таблетки, хотя мне он наотрез отказался что-нибудь дать. Представляешь себе, какая глупость! Ведь я тоже переживаю горе, и нервы у меня расстроены почти так же сильно, как у Шарлотты. Сара же была моей внучкой, не так ли?

В голосе Лилиан появились резкие, возмущенные нотки, но в тот момент, когда Стиг начал раздраженно хмуриться, ее тон сразу изменился и она вновь превратилась в любящую, заботливую жену, которую он так оценил во время болезни. Ну конечно же, нельзя было ожидать, что после всего случившегося она будет такой, как всегда! Стресс и горе должны были сказаться и на ней.

— Ну уж теперь, когда ты так хорошо покушал, тебе пора отдохнуть, — сказала Лилиан, вставая.

Стиг вяло помахал рукой, чтобы ее остановить:

— Вы узнали какие-нибудь подробности, почему полиция забрала Кая? Имеет ли это какое-то отношение к Саре?

— Нет, пока что мы не узнали ничего нового, — сказала Лилиан и в сердцах добавила: — Наверное, до нас это дойдет в последнюю очередь. Но я надеюсь, что они зададут ему жару.

Она повернулась и вышла из комнаты, однако, как ни быстро она исчезла, он все же успел заметить усмешку на ее лице.

Нью-Йорк, 1946 год

Жизнь «over there» сложилась не так, как она ожидала. Горькие морщинки разочарования пролегли вокруг рта и под глазами, но, несмотря ни на что, Агнес и в сорок два по-прежнему оставалась красивой женщиной.

Первые годы прошли великолепно. Отцовские деньги обеспечили ей превосходный уровень жизни, а те суммы, которые она получала от поклонников, делали его еще лучше. Она могла ни в чем себе не отказывать. В ее элегантной нью-йоркской квартире всегда было шумно и весело от гостей, и нужная публика без труда находила туда дорогу. Предложений она получила уйму, но продолжала выжидать своего часа, когда появится кто-то еще богаче, еще элегантней, еще известней в светских кругах, и жила тем временем в свое удовольствие, не упуская ни малейшей возможности поразвлечься. Что-то словно толкало ее вознаградить себя за потерянные годы и ухватить от жизни всего вдвойне и вдвое быстрей. В том, как она любила, как веселилась, как швыряла деньги на наряды, украшения и обстановку квартиры, было что-то лихорадочное. Теперь эти годы остались далеко в прошлом.

Во время крюгеровского банкротства [18] ее отец разорился. Несколько неудачных вложений — и от нажитого состояния ничего не осталось. Получив телеграмму и узнав, каких он наделал глупостей, она пришла в такую неистовую ярость, что порвала бланк на мелкие кусочки и принялась топтать. Как посмел он потерять все, что после его смерти должно было отойти ей? Все, что должно было обеспечить ей безбедную жизнь!

Она ответила длинной телеграммой, в которой подробно высказала все, что о нем думала, и как он разрушил ее жизнь.